Пашка невольно съёжился, и даже показалось ему, что шея сзади вспотела.

Но собеседник, кажется, ответа толком и не ждал. А вместо того закончил:

– Не наказывает творец людей своих, Павел, отправляя на землю, а лишь показывает на примере, к чему свободная воля многих, без одного во главе, может привесть. Показывает честно и наглядно. Кого устраивает – тот и дальше может свободу свою реализовывать. Разумеется, сталкиваясь с чужими свободами – что при жизни, что за её пределами. Ну а если кто придёт всё-таки для себя к пониманию, что управитель неоспоримый надобен, что высшая мудрость есть и её не осмыслять следует да критиковать, а лишь прислушиваться с благодарностью за помощь, такого Создатель допускает туда, где и планировал когда-то житие для своих творений. В мир благодатный – потому как там свободы одних со свободами других не пересекаются, правила извечны и строги, но понятны и надобны для безболезненного разрастания числа участников сообщества. Создатель милостив. И память об экскурсии в мир всеобщих свобод туманит, оставив только сделанные выводы на подкорке сознания. Помните, я вам рассказывал, Павел, как пришёл к жизни своей теперешней? Как все мои начинания, вроде как хорошие, вели ко всяческим нежданным бедам? Любой человек к пониманию приходит в разное время, а много кто и не приходит вообще. Так к чему же будущих революционеров и анархистов снова в избранное общество приглашать, чтобы они из праздного любопытства яблоки воровали, вместо того чтобы жизни своей и всеобщей радоваться?

Он умолк, и с минуту оба шли в тишине, пока не упёрлись в забор: оказалось, что сбоку за вокзалом тупик.

– Вы думаете, в Раю всё-таки хорошо, да? – наконец сказал Пашка.

– Я думаю, что в Раю можно быть счастливым, не опасаясь причинить кому-то неудобства или вреда. Кому-то, и себе в первую очередь. Это хорошо? Вы-то сами как думаете, Павел? – полюбопытствовал Лосев.

– Так вроде и хорошо, – почесал макушку Пашка.

– А вот если бы вас нынешнего, сомневающегося, или вовсе прежнего, до знакомства с представителями иного подхода к ценности свободы, поместили в таковскую среду с неоспоримыми строгими правилами, вы бы там радовались? – лукаво спросил следом бездомный. – Или ёрзали от досады, мечтая и пути отыскивая всё переменить?

Пашка закусил губу.

– Вот для того и нужна жизнь человеческая на Земле, – убеждённо подытожил Лосев. – Чтобы определиться с приоритетами. Ответил я на ваши вопросы?

– Наверное… Надо подумать… А вы бы не могли… – вскинул глаза Пашка, – не могли бы ещё с Женькой поговорить? Ну, с этой девушкой? А то я всё хер пойми как перескажу, вот точно.

Лосев покачал головой.

– Нет, Павел, – уверенно объявил он. – Вы ко мне с вопросом пришли, и сами его задали. И потому услышали меня и выйдет у вас над этим поразмышлять, быть может, даже и с пользой. А ваша подруга не готова пока. Она спорить начнёт и лишь разозлится, что бы ей кто ни стал словами формулировать, пусть бы и сам Создатель лично. Неспроста же человекам даётся жизнь, а не курс лекций для вступления в Рай, Павел.

– Блин… – Пашка расстроился. Он был уверен, что часа через два и сам, а уж после разговора с Женькой на все двести процентов, придумает ещё стопицот сомнений и вопросов. – Андрей Витальевич, а как мне вас найти можно будет? Я бы сейчас чуть подумал, а потом бы встретился… Может, я вам телефон куплю? – неуверенно и почти просительно предложил младший Соколов.

– Не нужно, Павел. И вот, – Лосев снова достал из кармана джинсовой рубашки пластиковую карту, – заберите, пожалуйста. Ещё раз зело благодарствую от всей души. Мы с вами, увы, уже не увидимся в скором времени. А если и увидимся, то в другой уже жизни разве.

Пашка ахнул и отшатнулся.

– Это потому что я – бес?! Я опять херню какую-то сморозил?! Я не хотел, я запутался… стоп, а вы… вы думаете, я всё-таки в Рай потом попаду, да? – смешался Пашка, осмыслив до конца фразу.

– Ежели попадёте, уж не увидимся. Но вам тогда будет и не нужно. И я вам желаю в том успеха от всей души. Я же от данной привилегии отказался. Не удалось мне, Павел, выбора бежать лукаво, за то и наказан, что научаться, как положено, не решился. Что ж. В том, выходит, мой удел, – объявил Лосев. А потом начал троить так, что Пашка чуть челюсть об асфальт не отбил. – Я думал, Павел, удастся помочь Агнии Ауэзовне, просто от чести, что не по мне была, отказавшись. Не приняв крыльев, так сказать. Но грешить не выходит. Значит, кардинально надобно. Не пугайтесь, Павел, и не вздумайте огорчаться. Но я порешил себя своими руками жизни лишить. Грех это страшный, неоспоримый и неотвратный, но, ежели с умом подойти к выполнению, никому вреда не причиняющий. Я уж всё продумал, чтобы неприятностей другим не вышло или испугу. Однако и раскаяться я уж не поспею, да и навряд ли смогу. Так что, выходит, уступаю даме своё место в Раю. Что, верно, правильно. Потому как видите: я от дурости делать выбор на своё приземлённое усмотрение ещё не отучился.

– Это прикол?! – выдохнул Пашка. – Вы же шутите?!

– Как-то оно было бы опрометчиво – такими вещами шутить, – возразил бездомный, – не находите?

– Да вы с ума сошли!

– Тут спорить не стану: очень может быть, – согласился Лосев. – Однако и даму в беде бросить не могу, уж такова натура. Агния Ауэзовна урок выучила сполна. А я лично считаю, что бесовские договоры – очень большая скверна. Не всякому дано понять истину, но тем, кому это удаётся, преграждать путь к свету – слишком уж жестокое дело. Пусть бы спустя время, но тем, кто раскаялся, должна быть открыта дорога в Рай, чего бы они ни совершили прежде по неосмотрительности.

– Но вы… же сами… от Рая… отказываетесь! – с усилием присоединяя слова одно к другому пролепетал Пашка.

– Мне в Аду не так уж и страшно будет, благодарствую за вашу заботу. Точно не так, как Агнии Ауэзовне. Конечно, всякому есть о чём вспоминать с сожалением, но все мои сожаления уж потухли. Не жгутся. Не несут невыносимой муки. Но я навряд ли когда раскаюсь в этом поступке. И дай мне волю, совершу его опять. Потому в Рай путь закрыт. А уж ангел из меня и подавно не вышел бы.

– Но вам нельзя… вы не можете…

Пашка беспомощно уставился в пыльную землю у путей железной дороги.

Лосев молчал и улыбался. А потом вложил ему в руку пластиковую карту.

Может, его связать?! Или… или перенастроить игрухой?! Убрать это тупое решение из желаний или где оно там у него?! Как же так?!

– Пойдёмте, Павел, – позвал Лосев, повернувшись в сторону вокзала. – Тут тупик.

– Тупик… – промямлил Пашка, чуть ли не с паникой окидывая взглядом глухой закуток и пути, словно бы надеясь, что кто-то более красноречивый придёт на помощь.

И внезапно увидел бородатого мужичка в синем комбинезоне и клетчатой рубашке, идущего к ним так уверено, словно бы с конкретной целью.

Он был Пашке знаком… минуточку… электрик?! Это разве не электрик, которого вызвала Другая мама колупать сгоревшую проводку в стене?!

– Вы что это тут… – начал Пашка.

Но на новом шаге одежда на мужичке смазалась, как будто поплыл над огнём накалённый воздух, изменилась в белую рубаху до пят, а за спиной вспучились двумя знамёнами огромные лебединые крылья.

– Стой, отрок! – прозвенело у Пашки в ушах, и тут же по рельсам загрохотал поезд, наполняя округу оглушительным шумом. Вот только голос псевдоэлектрика перекрыл даже его. – Я буду говорить с тобой. Имя мне – архангел Сариил.

– До небесной канцелярии дошли странные све… – начал крыластый мужик, но вынужденно проглотил конец фразы.

– Объясните ему, что нельзя кончать с собой!!! – запальчиво перебил Пашка, едва дар речи к нему вернулся, а потом охнул, потому что Лосев рядом уже не стоял. Успел пройти вперёд шагов на тридцать и продолжал двигаться не поворачиваясь. – Андрей Витальевич, – хотел крикнуть младший Соколов, однако слова получились тихими, едва слышными. – Он с ума сошёл! Его надо спасти! – зачастил Пашка и попытался рвануть за бездомным, но окрылившийся электрик ухватил его чуть повыше локтя какой-то поистине стальной хваткой.