Хотя всё не так. Причины были другие. Причины каждый раз были просто батиным херовым настроением и желанием показать, кто в доме хозяин. Иначе как объяснить удивительную связь между подобными вопросами и неоплаченными заказами или подорожавшей коммуналкой?

А того, что можно было бы назвать содержательным словом «поговорить» (то есть подразумевающее обмен репликами, которые слышат оба оппонента и как-то принимают во внимание) между отцом и младшим сыном не происходило, кажется, никогда. Редко-редко случалось у Серёги. И то только в последние годы, когда он стал сам себя обеспечивать работой в цветочной доставке. Хотя справедливее будет сказать, что это лишь снизило число доёбок к нему.

Вообще, папаня был не самым разговорчивым человеком в мире, только с Семёном мог трындеть, не замолкая, да и всё.

Конечно, с другой стороны, мог Пашка теперь отца не бояться. А разговор квестовый вообще вывернуть в свою, ответную, доёбку. Только что-то подсказывало, что победителем он из этой баталии не выйдет, даже вооружённый игрухой.

– Ты какой-то смурной, – заметил Толик после английского. – Давай сгоняем покурить за школу?

– Пошли, – согласился Пашка.

Как-то прекратить злиться нужно было. Только сиги не особо помогали.

– Русик, прикинь, на отлично защитился, – сообщил Толик, торопливо затягиваясь.

– Круто, – проворчал Пашка, и даже не возгордился: слишком херовое сделалось настроение. – Пошли. Не хочу опаздывать.

Но седьмого урока, практикума по алгебре, у 10-го «Г» не случилось совсем. Рядом с кабинетом математики Пашка и Толик увидали какое-то аномальное столпотворение.

– Эт чё за митинг? – удивился приятель.

Тут же они заметили бледную какую-то Мирошину, у которой только сиськи её непомерные пошли красными пятнами в вырезе блузки.

– Зинаиду «скорая» забрала! – объявила Светка мелодраматично. – В конце урока прошлого что-то с ней стряслось! За сердце хваталась, а потом вообще в обморок бахнулась! Мы, как пришли, как раз врачи её увозили на каталке!

– Вот бы копыта отбросила! – услышал Пашка басистый голос Пупа у себя за спиной. – Отличный подгон к концу года!

Пашка, не оборачиваясь полностью, с ноги каким-то незнакомым, странным движением врезал Краснопупинскому в живот с такой силой, что тот перегнулся пополам и упал на колени.

– Копыта отбросишь, будет отличный подгон к концу года! – едва ли не прорычал Пашка.

И с какой-то аномальной смелостью устремился прямиком к директрисе: узнавать, куда увезли Зинку и как можно её проведать.

Внутри знакомо узлом завязывались кишки. Но нет, ни он, ни Лавриковская земля, не могут быть причиной этому! И сейчас же Пашка приедет и сделает Зинке сердце, как у двадцатилетней девочки! И как ему раньше не пришло в голову подлампичить её здоровье?!

Чёрт, чёрт, чёрт!

Галина Ильинична от Пашкиного порыва проведывать математичку пришла в некоторое замешательство. Но потом решила, что ничего плохого в этой идее нет. И даже повеяло на неё далёкими временами, когда такое начинание могло бы прийти в голову целому классу…

Выяснилось, что Зинку увезли в шестую больницу, но о состоянии ещё ничего не было известно.

– Не думаю, что сегодня можно навещать, – прибавила на прощание директриса. – Наверное, лучше завтра после уроков.

Но Пашка уже мчался к такси.

Сообщение от потерявшего его Толика пришло в пути, но Пашка на него не ответил. Даже игру не открыл, чтобы очередного, видного в пуш-уведомлении, дракона разбить. В нём всё пропитал какой-то потусторонний животный страх. Что, если Зинка… умрёт? В тот момент казалось, что даже безвременная кончина предков не стала бы таким ударом, как внезапная гибель учительницы математики.

В больничке Пашку ожидаемо никуда не пустили. И какую-либо информацию о состоянии отказались говорить тоже.

– Справка для родственников! – неприветливо отчеканила возрастная дамочка со слишком розовыми тенями на припухших тяжёлых веках.

– У неё нету, – припомнил Пашка кухонные истории преподавательницы и добавил потом: – родственников.

– Мальчик, не задерживай очередь, – тон тётки стал угрожающим.

Отойдя к низкой кушетке с потрескавшейся обивкой под кожу, Пашка приземлил туда свой зад, вытащил телефон и направил на окошко противной сотрудницы.

«Администратор справочной. ФИО: Свиридова Юлия Константиновна. Возраст: 49 лет. Состояние: активность (работа по найму)».

– Слышь, пацан! – вразвалочку подошёл к кушетке дедок в чёрном комбинезоне. – Ты что тут снимаешь?

– Вайфай где можно поймать? – нашёлся Пашка. – Не подскажете?

– В интернет-кафе, – хохотнул дедок. – Тут государственная больница.

– Я думал, везде есть вайфай, – сообщил бдительному охраннику Пашка. – Мне надо такси вызвать.

– Ну-ну.

Когда дедок удалился, что-то причитая о современной жизни, Пашка кликнул по открытому меню Свиридовой и назначил ей действие: «объявить перерыв, узнать, где лежит Пирогова, о которой спрашивал мальчик, и провести к ней, даже если туда нельзя».

Ткнул в оплату и закусил губу. Единственное, что его радовало сейчас, – наверное, если бы Зинка умерла, даже такая стерва, как эта бабень неприятная, была бы всё же с посетителем поприветливее.

А если не умерла, всё можно поправить за баллы.

Администраторша шлёпнула на окошко табличку «перерыв», и, не слушая гневное возмущение какого-то пенсионера с клюкой, встала и направилась к Пашке.

– В реанимацию посетителям нельзя, – уведомила она, и у него сжалось сердце. – Сейчас дам тебе халат и бахилы. И маску. Маску не снимай. Заметит кто неладное, выпрут и тебя, и меня, может быть. Стоять там нельзя. Говорить толку нет. Заведу-выведу, понял? Вообще бред какой-то… – прибавила она в конце, видимо, комментируя свой нежданный и умом необъяснимый порыв.

Обряженный в дурацкое, Пашка послушно засеменил за тёткой. Она на него в каком-то небольшом кабинетике-кладовой «для персонала» даже шапочку зачем-то нацепила, по типу тех, что в душ в кино надевают, только тряпичную.

Реанимация оказалась не одноместной, в комнате стояло шесть высоких коек с людьми, и над ними дыбились кучи устрашающих и тревожно гудящих приборов. Зинка с трубочками в носу и проводами, к сгибу локтя ведущими, выглядела какой-то другой, словно Пашка увидел её в капсуле «Матрицы» или что-то того типа. А когда приложуха определила состояние, как «кома», ноги и вовсе подкосились.

Свиридова уже тащила Пашку за локоть, но он очень испугался, что случайно выйдет из меню, не закончив все правки в здоровье, и заставил отпустить его в мужской сортир.

Там жуть как воняло, но это было пофигу. Пашка шмыгнул в кабинку и дрожащими пальцами полез в анатомический справочник приложухи. Пофиксил он в итоге математичке всё, даже кариес на правой верхней восьмёрке. Спустил три тысячи четыреста баллов, но вовсе не задумался о том, пока лихорадочно вносил изменения в состояние здоровья.

В основную дверь сральни застучали.

Очень хотелось проверить, пришла ли Зинка в себя уже, но тётка из регистратуры клешнёй впилась ему в руку повыше локтя и буквально выволокла на лестницу, а потом и на первый этаж. Лицо у неё покраснело, только что пар из ушей не шёл. Осозналась, видно, пока ждала.

Около окошка её внизу выстроилась недовольная очередь и высилась, уперев руки в бока, сердитая коллега в белом форменном одеянии.

Оставив Свиридову разбираться самостоятельно (потому что нефиг хамить взволнованным посетителям!), Пашка завернул в буфет больнички и купил воды. Осушил почти всю бутылку за раз. Вышел на улицу.

Забывая вдыхать, написал математичке эсэмэску. Отправил. И сжался весь.

Интересно, есть у неё там вообще телефон?

«Отпустило, Соколов, – пришло в ответ через минуту. – Доктор дивится. Наверное, на пару дней задержат тут для обследования. Но чувствую себя прекрасно. Спасибо, что спросил!»