А чё медведя за депресняк не дают?! Это не депресняк, что ли?

Пашка пошёл домой и даже врубил в наушниках печальную музыку из подборки Яндекса.

Музыка была не печальная, а тупарылая.

Надо вернуть отца и вытаскивать Люсю. Не дай бог завтра она опять с ним не встретится! И что тогда, блин, делать?

В прилоге дали перевёрнутый «игрек», букву «гимель». Ну ни фига не поймёшь с этой хераборой!

Баба Лида мрачно взяла стопку смятых объявлений.

– «Пропал "безвисти"», – искривила она свои тонкие губы. – Пятёрочником, значит, сделался. Ну-ну.

На удивление бабуля не принялась дальше ругаться ни по поводу Пашкиной безграмотности, ни из-за смятых углов и не разрезанных на полоски номеров телефона для связи, ни из-за явления домой к ночи. И внука охламоном не назвала. Она сидела не на кухне с Другой мамой, а в зале, в кресле. И смотрела как-то исподлобья, сдвинув седые брови и собрав морщины на лбу гармошкой. А когда Пашка пошёл за ужином, обронила в спину:

– Я, Паша, сына найду.

И как-то так странно сказала. С угрозой.

Другая мама немного ситуацию прояснила: оказалось, бабуля вынесла в ментовке всем мозги так, что её посветили сегодня в кое-какие детали дела. Например, в то, что сына её незадолго до исчезновения выгнали из дома, что была у него любовница, и что в день, после которого никто не видел Андрея Соколова ни живым, ни мёртвым, от его семьи поступил вызов и сигнал о домашнем насилии, и было на месте очень много крови. Правда, Пашкиной.

Всё это бабкины мысли перевело в какое-то нехорошее русло.

– А чего она тогда торчит у нас? – проворчал Соколов-младший.

– Ой, Паш, я сама уже не знаю, что думать… Может, твой папа решил меня подставить? Проучить? Специально так устроил? Вот вроде совсем не про него, но больше ничего не идёт в голову… Куда подевался?

– Найдётся, – объявил Пашка и, повернувшись к раковине, принялся мыть посуду. И даже сковородку с плиты подхватил, сгрузив оставшуюся там котлету на блюдце.

Но отзеркаленную длинноверхую «Г», букву «далет», ему не дали ни разу. Ни за посуду, ни за то, что залил унитаз Доместосом и тёр ёршиком с таким остервенением, будто это было рыло Островской.

В комнате Пашка вывалил из шкафа куль вещей, сложил часть из них стопкой на верхнюю полку, но за уборку ничего не давали никаким образом, только дракона пожертвовали, потому как всё это его в натуре выбесило.

Пашка сел около оставшейся кучи вещей и попробовал думать про Островскую, чтобы добрать драконов, но специально не получалось.

Везде засада!

Плюнув на всё, он скрутил энергию за уже почти что драгоценную сотню баллов и уснул.

Утром разбудила какая-то возня в коридоре. Что-то звонко упало, потом приоткрылась дверь и заглянула Другая мама с виноватым видом.

– Прости, я уронила краску. Ты спи пока. Или пойдёшь с нами обновлять штакетник в палисаднике?

– Чего? – сел на кровати Пашка и осоловело заморгал: энергия не восстановилась полностью, и он нашарил телефон. Шесть утра?!

– Лидия Викторовна тоже загорелась новым проектом мэра! Да там уже и соседи на улице собираются, я ещё вчера краску купила. Инна с пятого точно будет. Может, это нас с бабушкой сблизит немного. Что-то скверное у неё на уме.

– Какой ещё проект мэра? Какой забор? Тебе на работу же.

– Так мне к девяти. Мы взялись в домовом чате приводить в порядок штакетник. А ты сам-то что выбрал, кстати? С Люсей где-то и Толиком?

– Что – выбрал? – Пашка решительно восстановил энергию за сотню очков. Потому что ничего не мог понять вообще.

– Что делать будешь для города по этой замечательной программе нового мэра?

– У нас новый мэр? – Поднятие шкалы ни черта не прояснило.

Другая мама засмеялась.

– Ну даёшь! Просыпайся уже! Вчера ведь выбрал горсовет мэром не кого-нибудь, а твоего бывшего преподавателя истории! Там кто-то из партийных депутатов в отставку подал, а Якушевича на его место выдвинули. И тут же переизбрали городского председателя, представляешь? Такой талантливый! Вот послушала его по телевизору и поняла: обязательно выйду на общественные работы! Представляешь, как можно всю Пензу преобразить за считаные дни, если и другие люди послушают? Наш дом целый чат организовал, там почти что все соседи уже участвуют!

Пашка таращился до тех пор, пока Другая мама не ушла из комнаты и в коридоре снова не зашумел пакет с железными банками. Потом они с бабулей покинули жилплощадь: щёлкнул замок входной двери.

Она чего такое сказала? Гнидень стал мэром?! Люди хотят что-то делать для него просто так?! Преображать город?! Это что за дичь?! И на кой ляд ему преображать город, как будто ему не по фигу!

Пашка вскочил и двумя большими прыжками приблизился к окну, рывком сдвинув занавеску так, что кусок ткани оторвался от крепежа на карнизе.

Во дворе было человек сто, под их домом и под соседними. Люди всех возрастов собирали мусор, копали клумбы, драили шпателями оклеенные рекламой наружные стены подъездов, красили бордюры и заборы, малевали белым стволы деревьев. То и дело к ним подтягивались новые. Это в шесть часов утра в будний день!

Да никогда в жизни ни одна речь по телеку не заставила бы народ перед работой во вторник выпереться делать то, что должны выполнять коммунальщики!

Это можно было сделать только игрой.

С помощью которой гнидень стал грёбаным мэром города! Уж не удалён ли старый?!

Пашка схватился за телефон: новостная лента утешила только по поводу здравия бывшего главы города: его разжаловали голосованием, он был жив, и его участие в общественных инициативах анонсировали новости. Про дичь на улице тоже уже писали вовсю, хотя было начало седьмого утра!

Это безумие, кажется, творилось повсеместно!!!

Но какой функцией можно было вот такое вот сотворить?! Он же не мог бегать за каждым и настраивать! То есть, на высоких уровнях откроются какие-то массовые воздействия?!

Несмотря на тёплую погоду, под кожей Пашки растёкся холодок.

Что происходит и на фига?!

Что задумал историк?!

«Если не свалить до возвращения бабули, будет лажа. Или к забору погонит, или в ментовку», – подумал Пашка и засобирался: начал спешно одеваться, наскоро перехватив что-то съедобное на кухне.

Уже обуваясь, набрал Марципана.

– Ты ошизел, что ли?! – выпалил тот первым делом сонным злым голосом. – Половина седьмого!

– На улицу выглядывал?

– Я не лунатик, блин. Чё ты хочешь в такую рань?!

– Посмотри на улицу, – просвистел Пашка, открывая дверь. – Надо встретиться.

– Иди в жопу. Если там не летают драконы, я спать. – Послышалась возня, кряхтение и неразборчивый мат. Потом шаги. – Ну и чё? Какие-то работы у меня под домом…

– Телек включи. И перезванивай.

Пашка отрубился, шагнул во двор и попал в лапы дракона.

– Павлик! Ты зачем хорошие штаны напялил?! Иди переоденься в старое и берись за работу! – подскочила к нему баба Лида. И протянула полустёртую наждачную бумагу.

– Мне надо… я собирался… я не буду… – Пашка панически огляделся в поисках Другой мамы, но её не было видно.

– Это ещё что за новости, охламон?! – воинственно упёрла руки в боки бабуля. – Что значит не буду?! Мне шестьдесят девять лет, а я и то корячусь!

– Тебя никто не заставляет, – допустил Пашка очередную ошибку.

– А тебя вот точно что не заставишь сделать хоть что-то хорошее! – тут же рассвирепела бабуля. – Лодырь он и в Африке лодырь! Ничего святого в тебе нет! Оно и понятно! У таких, как ты, никогда нет ничего святого! Иуда, душепродавец! Я всё узнаю, Павлик! Я сына найду, будь покоен! И всем воздастся! Помяни моё слово, стервец…

– Он ещё и дымит у вас! – вмешалась тётка-соседка с верхних этажей с неизвестным именем, которую, разумеется, никто не спрашивал. – То за домом, то у третьего подъезда! Как тот паровоз! Ещё школьник называется… Колония по таким плачет!