– А как с младенцами? – совсем запутался Пашка. – Вельзевул говорил, они в Рай все отчалили.

– Демьян Тимофеевич объяснил, что со временем души младенцев перерождаются опять на земле. Их полноценно в Рай не принимают. Потому что они вот как я, вынуждено безгрешными оказались. Просто не получили возможности нагрешить. Не прошли, короче, огонь, воду и медные трубы.

– Ты, блин, уже прям препод по загробной жизни какой-то! – буркнул Пашка.

– Я любознательная. Я, думаешь, сразу Демьяну Тимофеевичу во всём доверилась? Мы с ним уже недели две трындим ночи напролёт. А иногда и днём. Я даже снотворного себе купила для этого дела. Ну что? – вернулась она к документу в ноуте. На улице рассвело и уже появились первые утренние прохожие. – Седьмое число не трогаем?

Пашка замялся. Он дико устал несмотря на поднятую энергию. Если начать седьмое расписывать, то надо вообще по сегодня. А так типа недопонял. До сегодня они не успеют явно до шести вечера таблицу заполнить никак.

– Не, хватит, – решил младший Соколов. – Написано от шестого июня.

– Ну как знаешь. – Женя сохранила файл и скинула ему в мессенджер. А потом посмотрела выжидательно.

Пашка опять напрягся. За ночь отчётных трудов Женя свою дикую просьбу не повторяла. А сейчас явно намылилась брать быка за рога.

Спасла неожиданность.

С незнакомой карты какой-то Вероники Сергеевны Н. на Пашкину пришло десять рублей. С припиской в комментарии к переводу: «Здравствуйте! Андрей Лосев хочет с вами увидеться и будет ждать сегодня с утра в сквере около Светофорного дерева».

А ведь с ним можно и всё вот это богословие заодно обсудить! Очень удачно!

Воспользовавшись предлогом, Пашка от Женьки слился, хотя и обещал подумать над просьбой «по-нормальному».

По пути в центр в вк-шном диалоге с «ДР комиссия» в ответ на его файл пришло:

«Принято. На рассмотрении».

По случаю Дня города и Дня России Пенза принарядилась, а улицы заполонили толпы живого народа (неживого, наверное, тоже, Пашка не проверял). Движение в центре перекрыли, и пришлось пердячить несколько остановок пешком.

Лосев устроился на походной сидушке под деревом на газоне сквера. Когда Пашка его увидел, тот сидел с закрытыми глазами, словно бы к чему-то прислушиваясь, и улыбался.

Младший Соколов поспешил к нему, и поднявший от оклика веки Лосев просиял, тут же вставая на ноги.

– Вот же, сладилось! Как замечательно! – Лосев протянул ладонь для пожатия. – Спасибо, что пришли, Павел! Всё придумать не мог, как вам встречу назначить, а потом случилось озарение. Повидаться надобно было обязательно, возьмите, пожалуйста, возвратить мне вам нужно, – сообщил он и протянул Пашкину пластиковую карту. – И спасибо от всей души за помощь!

– Ой, оставьте! – спрятал за спину руки младший Соколов.

– Мне она более не понадобится, Павел, – тепло улыбнулся Лосев. – А если кто-то найдёт, для вас может выйти неприятность. Так что возьмите.

– Не обязательно же для обжиралова! – отступил Пашка, карту не принимая. – Вдруг вам что-то будет нужно? Оставьте, мне приятно, что она у вас! Но вы очень вовремя появились, спасибо! Нужно поговорить. Я запутался…

– Что ж, давайте прогуляемся, Павел, тем более погода отличная, к тому же праздник, – согласился Лосев и, помедлив, положил карту в карман джинсовой рубашки. – Какой у вас вопрос? – с готовностью уточнил он.

– Есть одна девочка… – забубнил с внезапным усилием Пашка. – Так вышло… что я ей тоже землю для связи с бесом принёс… ну… Она как вы. Это по квесту у меня было. Давно ещё.

Лосев зашагал гуляющей походкой, и Пашка невольно пошёл с ним рядом. Хотя на самом деле был рад: смотреть под ноги оказалось лучшим решением сейчас.

– Она… короче, подружилась тоже со своим бесом, ну, как вы с Агнией. Только он не такой… Он ей всякого наговорил, и теперь она… и я тоже… вообще мы запутались.

– На какой счёт запутались, Павел? – поинтересовался Лосев.

– Ну вот во всём про Рай и Ад…

И Пашка в омут с головой пустился пересказывать суть вчерашних обсуждений с Женькой. Говорил долго: они успели пересечь дорогу, пройти к привокзальной площади, свернуть вправо и двинуть в сторону железнодорожных путей, наконец-то оставив толпы гуляющих горожан позади.

– Понять можно логику твоей подруги, – согласился Лосев наконец. – Но тут вот какое дело, Павел. Не творец сделал земной мир таким, что в нём стало почти что невозможно жить по совести, да и не он устроил, чтобы многие попадали в земной Ад ещё при жизни. Это ведь, Павел, сами люди так управились. Свобода, знаете ли, и выбор становятся очень эфемерны, едва людей делается даже и двое. А нынче их почти восемь миллиардов. И все тесно друг с дружкой общаются. Про свободу свою люди, и в нынешнее время в особенности, очень рассуждать любят. Мечтать о ней, даже и требовать. Вот только забывают постоянно, что свобода одного всякий раз заканчивается там, где начинается свобода другого. И чем больше людей, тем чаще возникают затруднения. Вот один какой-то человек, существо свободное и в своём праве, решает, что хочется ему быть, ну скажем, монархом или президентом. Реализует этот замысел успешно. Но руководить начинает на свой лад, сильно чужую свободу попирая. Или вот другой какой человек, к науке страсть имеющий, использует свою свободу, чтобы изобретать. И, будучи в своём праве, получает на выходе ядерное оружие. Кое может весьма много свобод приструнить. Или даже вот совсем просто: один человек, юноша, допустим, в свободе своей выбирает девушку приглядную и начинает её любить. А та девушка, так уж выходит, любит кого-то другого. Добиваясь своего, юноша будет свободу её попирать, или от своей отказываться. А по-другому – не выйдет. Множатся свободные люди на планете, Павел. Города строят, леса вырубают. Роют землю до самых недр, выпуская из ней нефть, выковыривая золото да алмазы. Свободные жить в удобстве, строят и развивают всяческие производства – коптят чистое небо, льют в реки, что связаны все между собой, дрянь химическую, а то и радиоактивную. Один свободен другому позавидовать да в удобный час с ножом в гости пожаловать, и тут уж какой свободный сильнее, тот и продолжит свой свободный путь, прихватив надобное имущество али денежных знаков, а второй вовсе жизни лишается. Свободолюбивые господа заводят рабов, свободолюбивые предприниматели – работников, свободно им назначая оплату труда на своё усмотрение. И всякий в своём праве: что-то принимает, против чего-то бунтует. Но так как все они взаимодействуют, то и свобода у всякого неполная, мнимая даже. Потому как даже и очень удачливый в реализации своей свободы человек, он ещё от природы зависит, от болезней всяких, от случая. Хотя чаще всего у истоков природного какого катаклизма, хвори той или обстоятельств случая, другая чья-то свобода стоит. Люди ведь, Павел, они по образу и подобию творца слеплены. То есть имеют фантазию и весьма много возможностей её проявить. Скажите, у вас как с такой школьной дисциплиной, как история? – внезапно поинтересовался Лосев.

Пашка вздрогнул и невольно мотнул голову вбок, испуганно округлив глаза. Но собеседник ни на что такое, похоже, не намекал.

– Н-не очень, – запнувшись, промямлил младший Соколов.

– Я вот, Павел, – не стал ругаться Лосев, – когда юношей учился в старших классах, о многих прескверных событиях читал в учебниках. И про несправедливость правителей, и про рабство, и про войны. Про всякое, в общем, что люди в свободе своей устраивали за свои многие лета. Но некоторые вещи показались мне даже и пострашнее войны али тирании. Потому как в военное время даже происходит страшное, но предсказуемое. Ты можешь быть убит, покалечен, можешь потерять близких или родной дом, напоровшись на чужую свободную волю. Ты можешь бороться за своих или даже предать их, поддерживая врага. Можешь быть родом из страны, на которую напали, или жить в стране агрессора. Ты всесторонне зависим от непрогнозируемых обстоятельств и случая, чужой злобы – но хотя бы общее понимание для себя сложить можешь. И это, конечно, всё ужасно. Но ещё страшнее, Павел, анархия. Когда правил ты не знаешь вовсе, они у каждого – свои, могут смениться в половину минуты. Пропадают знаки отличий, нормы, нельзя даже обратиться к собственной морали – потому как неясно, кто есть кто, и кем он будет завтра или через час. Конечно, всякая война на деле тоже анархия. Вообще все попытки людей упорядочить то, что они уж наворотили, зыбки и неоднозначны. Но вот слыхали ли вы, Павел, такой лозунг общеизвестный: «Анархия – мать порядка»? Я лично вот как его понимаю, хотя оно и не совсем по книгам: пожив среди разгула анархии, насладившись сначала, потом – испугавшись, потом пострадав да поглядев на результат, всякое людское объединение в такой ужас приходит, что неизменно назначает всё-таки какие-то общие правила для своего устройства. Управителей, пусть бы даже и несправедливых, и разные инстанции, чтобы хотя бы общие черты завтрашнему дню и последующему часу придать. Правда, инстанциями теми всеми правят люди опять-таки, каждый со своей свободой. И потому выходит немного понятнее, но всё-таки в общем смысле, увы, скверно. Вот вам, Павел, довольно возможностей свою свободу реализовать некоторое время назад предоставили, – неожиданно перескочил на другое Лосев, – а вы управились на своё усмотрение, будучи в том совершенно свободным. Довольны вы всеми результатами?