— Свод держат стены, — отозвался Муравьёв.

— Каждую из которой можно без проблем поменять по-отдельности, — отрезал Юсупов.

Потёмкин согнулся вперёд, наградив собеседников тяжёлым, как его родной аспект Земли, взглядом:

— Пётр Сергеевич, вы куда клоните? К изменению Дворянского устава? К ревизии полномочий? Или может к самой Книге Его Императорского Величества?

— Я говорю об очевидном, — мягко сказал Воронцов. — Разумовские получили слишком много власти. Слишком быстро. Это опасно для баланса. Опасно — значит требует коррекции. Мы — не оппоненты Императору. Но на плечи наших родов Империя опирается веками. Наш долг — предупредить.

Пожарский медленно поставил чашку. Его ладонь легла на стол так, что по полировке прошёл едва заметный рябой рисунок — температура в комнате слегка прыгнула вверх.

— Предупредить — это когда ребёнок бежит к проруби. А здесь ты предлагаешь подрубить мостки, Воронцов. И я хочу понять: зачем?

Он наклонился, заглянув хозяину прямо в глаза:

— Или ради кого?

В комнате стало еще чуточку теплее. Муравьёв перестал улыбаться. Хан Эрмед отвёл взгляд от чашки, глядя теперь на дверь: прислушивался к коридору. Потемкин не шелохнулся, но ладонь его, тяжёлая, как плита, легла на подлокотник иначе — глубже, будто проверяя опору.

— Ты переходишь грань, Евгений Александрович, — ровно произнёс Воронцов.

— Ты её давно перешёл, — так же ровно ответил Пожарский. — Когда подписал особые листы поставок на Тихоокеанский сектор в обход казны. Когда дал людям из Империи Восходящего Солнца доступ к портовым складам во Владивостоке. Когда твои люди «случайно» встречались в Хабаровске с японцами. Ты думаешь, это никто не видит?

Воронцов впервые не удержал ручку. Она ударилась о блюдце и тоненько звякнула. Потёмкин поднял голову, Лопухин распрямился, а у Юсупова заскрипели зубы.

— Осторожнее, Пожарский, — вмешался Лопухин, слегка отпуская свою силу. Голос Тьмы был мягким и липким, как шёлк, которым удавливают. — Обвинения такого рода не остаются безнаказанными.

— Я знаю это, — Пожарский не отвёл взгляда. — След ведёт на восток. К японцам. К тем, кто просит в оплату не золото, а души наших одаренных. Кто-нибудь объяснит, почему недавно разорвало на куски мастера Артефактного дома из Оренбурга — без всякой причины? Почему у него из глаз вытекла Тьма, как чернила, а артефактная защита треснула как простое стекло?

— Несчастный случай, — тихо сказал Воронцов. — Перегруз.

— Мне это видится по-другому, — отозвался Муравьёв, а его глаза внезапно вспыхнули Светом. — Пётр, ты играешь не теми картами. Скажи прямо: с какой стати твой Дом подписывал пробный доступ к матрице «Сёти»? И почему отчёт по ней ушёл в закрытый архив, минуя Совет?

— Потому что мы — артефактный дом, — Воронцов тоже перестал быть мягким. — Мы тестируем то, что завтра может убить Империю. Или спасти. И мы обязаны понимать это раньше остальных. Да, мы смотрим на Восток. И на Запад. И под ноги. И вверх. Это — наша работа.

— Твоя работа — служить Империи, — отрезал хан, на миг утратив сонную мягкость. — Не японцам. Не их Императору. Не своим карманам.

Воронцов выдержал его взгляд. На миг между ними прошёл лёгкий, почти неуловимый шорох — ветер встретился с мыслью. Воронцов не отвёл взгляда.

— Вы меня слышите избирательно, — наконец сказал он. — Я говорю о балансе. О том, что Разумовские — опасны в своей скорости развития. Это не ревность, не зависть. Это простая инженерия. Конструкция без демпферов рвётся. Я предлагаю демпферы.

— Сотрудничать с японцами без ведома Императора? — Пожарский приподнялся из-за стола, тяжело опершись на массивный стол. В голосе у него разгорелся Огонь. — Уродам, которые замышляли зло всей Империи? Ты как минимум двурушник, Пётр. Как максимум — предатель.

Слово повисло в воздухе, как факел над пороховым погребом. Кажется, в кабинете даже запахло гарью.

Юсупов заговорил первым, медленно, как двигается пласт земной:

— У нас нет оснований… пока… считать светлейшего князя Воронцова изменником. Но у нас появились основания считать, что чья-то рука пытается перехватить власть под видом заботы о балансе.

— Это рука Разумовских! — резко бросил Лопухин. — Они и подсунули Пожарскому «факты», чтобы убрать конкурента.

— Ложь, — сказал Муравьёв. Свет в его глазах стал резче, очертив голову нимбом. — Факты мои. И информация по востоку — тоже.

— Хватит, — тихо сказал Потёмкин. — Мы либо сейчас выверяем слова, либо завтра выворачиваем кишки. Пётр Сергеевич, вы отзовёте свои письма Императору?

— Писем не было, — так же тихо ответил Воронцов. — Была записка на стол. С формулировкой: «Следует рассмотреть вопрос о перераспределении полномочий». Не против Императора. Не против Разумовских. Во благо Империи.

— Во благо Империи, — повторил Пожарский, и по столу, словно по сухой траве, пробежала тёплая зыбь. — Тогда отвечай, Пётр. Почему в твоих лабораториях стояли японские шкатулы сознания? Почему ментальные схемы, запрещённые после гона в Южной Америке, вдруг всплыли у твоих людей? Я видел узор. Там иероглиф на спайке.

— Потому что мы должны знать, как это ломать, — резко ответил Воронцов. — Потому что завтра это окажется во дворце, ради безопасности Империи и вы первые придете ко мне на поклон за такими же устройствами. Тогда вы вспомните мои слова.

Он встал. Медленно, не показывая спешки.

— И потому, Евгений Александрович, — добавил Воронцов, — не смей произносить слово «предатель», пока не готов доказать его мечом.

Пожарский улыбнулся — совсем коротко. И поднялся.

— С удовольствием.

Стул под ним скрипнул, превращаясь в пепел на полуслове — огонь у него всегда приходил раньше жеста. Муравьёв поднялся следом: в кабинете словно приоткрыли окно — стало светло без источника. Хан Эрмед уже стоял — легчайший ветер шевелил его волосы, и ни одна бумага на столе не шелохнулась. Юсупов поднялся, и пол слегка качнуло, как на барже. Потемкин встал — и стол вдруг заскрипел, как будто став тяжелее. Тень у Лопухина за спиной вытянулась, как охотничья собака, готовая к прыжку.

Воронцов тоже встал. Резко, но без позы.

— Господа, — произнёс он, — мы все — столпы Империи. И я всё ещё надеюсь, что мы договоримся…

Кремль

Покои Императора

Десять секунд. Примерно столько длилась пауза. Результат моей просьбы мог быть самым непредсказуемым и мне оставалось только ждать ответа правителя страны. Бледное лицо Алексея Александровича помрачнело, и он смерил меня тяжёлым взглядом.

— Мой сын находится сейчас не в самом лучшем состоянии и точно не готов принимать участие в боевых операциях, князь, — сухо произнёс глава рода Романовых. — Я понимаю всю серьёзность ситуации, но есть пределы разумного.

— Господин, думаю, стоит прислушаться к просьбе его светлости, — неожиданно произнёс Иван и правитель страны ожёг личного слугу злым взглядом. Этого хватило, чтобы оборотень замолчал, но своё мнение он уже высказал. По всей видимости, Император уже понял, что его верный помощник находится полностью на моей стороне.

— Нет, — глядя мне прямо в глаза, ответил Алексей Александрович. Когда речь заходила о кровных родичах, любые обеты могли дать слабину и я в очередной раз в этом убедился.

— Это необходимо, Ваше Императорское Величество, — спокойно, но настойчиво произнёс я. — Не мне. Вам.

— Тогда мне нужны очень подробные пояснения, — устало потерев виски, посмотрел на меня правитель страны. Сейчас передо мной был не Железный Император и архимаг Жизни, а просто усталый мужчина. Отец, который всеми силами пытался спасти своего ребёнка и у него ничего не получалось. — Сейчас династия Романовых на грани гибели, но это не вопрос одного дня или даже года. Пусть и в неприглядном состоянии, но мой сын сможет принять престол. Это оттянет неизбежную смуту на пару лет. Возможно… возможно мы попытаемся продлить род его семенем.