В квартире поднимался шум, Вахтанг что-то кричал гулко и неразборчиво, заголосила пронзительно бабулька. Пашка, возмущённый сверх меры, заколотил кулаком.

— «Скорую»! — услышал он отчётливый бас Вахтанга, а потом и его голос резко умолк. За дверью стало тихо-тихо.

Отрубила всех, кажется.

Пашка прекратил барабанить и вдавил кнопку звонка.

— Ты больная! — крикнул он. — Открывай, дура!

Что-то громыхнуло внутри.

Пашка, свирепея, направил на дверь телефон и провернул замок приложением. Но приоткрывшаяся на полсантиметра створка во что-то намертво упёрлась.

— Да ты ёбнулась, что ли? — заголосил Пашка. — Я ничё те не сделаю! Надо поговорить!

Из соседской квартиры высунулся какой-то воинственно настроенный дед с клюкой.

— Что такое тут⁈ Милицию сейчас вызову! — пригрозил он.

Пашка стиснул зубы, развернулся и побежал вниз по лестнице.

Благими, мать его, намереньями!

На втором этаже вынул опять телефон, смахнул три пуша с драконами и набрал эту припадочную через воцап.

— Ты ебанулась⁈ — зашипел младший Соколов, опасливо выглядывая между перил наверх через пролёты: не увязался ли дед следом.

— Отвали от меня! Ты ко мне не подойдёшь! — загудела Островская в трубке. — Поздравляю, раз ты такой умный! Умный — и радуйся! Припёрся своими бонусами мне память менять⁈ Хера с два, понял⁈ Я, во-первых, подстраховалась, и всё опять потом узнаю, во-вторых, хрен ты меня вообще поймаешь, слышишь, Соколов⁈ — перешла на визг она. — И дружки твои тебе не помогут! Я всё равно на них выйду, ты меня понял⁈

— Всё сказала? — процедил Пашка, выдержав паузу. — Теперь мозги включи. На хера мне в дверь звонить, чтобы чистить память? Проще из-за угла поймать.

— Я не выйду, значит! — проверещала Островская испуганным, дрожащим голосом.

— Никогда? — уточнил Пашка и вытащил сиги.

— Не лезь ко мне, Соколов, понял⁈ Больше я тебя не буду дёргать вообще. Клянусь.

— Поговорить надо. Недолго, — прервал Пашка.

— Ага, как же! — зло засмеялась она.

Младший Соколов зажмурился. Его неимоверно бесила эта бредятина! Плюнуть, что ли? Пусть развлекается?

Но не хотелось подводить Женю.

— Давай мобилу тебе отдам на время разговора? — закатил глаза он. — Успокоишься?

— Левую? — хмыкнула Островская. — Спасибо, я в курсе этой схемы.

— Да блять, уймись! На хуя мне тебя уговаривать, проще подождать! Мне поговорить надо, реально!

— Говори так, — отрезали в динамике воинственно.

— Так ты не поверишь! — рявкнул Пашка.

— Ну да, если мне мозги не прочистить — не поверю! Я не такая дебилка как ты!

Телефон у уха вздрогнул драконом.

— Нет, ты именно что дебилка! — свирепо зашипел Пашка. — Нет никаких инопланетян и развитых цивилизаций, понятно⁈ Меньше надо телек смотреть! Я, ты, Васин, Марципан — мы, блять, души дьяволу продали. И получили игру. Проверить можешь сама: погугли заповеди и грехи. Достижения приходят за их нарушение.

— Что за дичь⁈ — ахнула Островская. — Ты бухой, что ли⁈ — предположила она подозрительно.

— Скажи «о боже», — процедил Пашка. Телефон вздрогнул.

— На хрен иди, придурок! — огрызнулась она.

— Скажи «о боже», тебе сложно?

Телефон вздрогнул опять.

— О боже! — зло передразнила Островская.

— Тебе пришло достижение с перевёрнутым игреком, правильно? — холодно поинтересовался Пашка.

Она не ответила.

— Это еврейская буква «гимель», можешь тоже погуглить, — продолжал младший Соколов. — Соответствует третьей заповеди: не произносить имя Господа всуе.

— Ты больной, реально! — выпалила Островская поражённо. — Какие заповеди⁈

— Библейские, бля. Погугли их и проверь, там несложно. У бабки своей из сумки вытащи бабло, придёт восьмой значок, за воровство. Развлекайся, короче. Игруха наша — договоры с дьяволом на современной основе. Смысла воевать друг с другом — ноль. Прилога всегда возвращается, пока ты живой. Её не инопланетяне, а черти тебе послали. А я ссылки распределять должен, потому у меня безлимит и особые функции. Дальше думай сама, — проговорил Пашка. — Только имей в виду, что новым сисадмином навряд ли выберут того, кто со мной что сделал. Это если у тебя вдруг злодейский гений в новое русло переключится. Убьёшь меня, останешься ровно там, где и сейчас, только «вав» придёт в достижения.

— В смысле убью⁈ Ты вообще неадекватный, тебе лечиться пора! Или реально думаешь, что я способна с тобой или ещё кем что-то прям такое сделать? — возмутилась Островская. — Иди к психиатру!

— Ты и не то можешь, — выплюнул Пашка. — Но мне так-то пох. Всё. Давай. Изучай туториал. Захочешь обсудить, звони. Пожалуйста, что просветил, блин, — съязвил он.

И отрубился. Раздавил окурок о мусоропроводную трубу.

«Гимели» повысили уровень до сто двадцать четвёртого.

«Ща эта психованная там офигеет как следует», — злорадно пронеслось в голове по пути вниз, и Пашка усмехнулся. А игруха выдала льва тщеславия.

— Соколов! — окликнули откуда-то сверху уже на улице, и он задрал голову. Островская стояла на захламлённом балконе, плохо видная из-за ярких лучей солнца. — Подожди! Можешь подняться⁈

Пашка хмыкнул, получил ещё льва и вернулся в подъезд.

Дверь квартиры была открыта. На полу у входа спали бабулька в платке и Ваха. Огромный, в потолок, гардероб, которым, видимо, она забаррикадировала дверь, перекрывал сейчас поворот на кухню.

Жутко разило кошаками. Одна из причин, покоцанный рыжий котяра, боязливо нюхал спящего поперёк коридора Вахтанга.

Островская протянула руку.

— Что? — не понял Пашка.

— Давай телефон. Ты сказал.

Он закатил глаза, вынул мобилу из кармана и передал в руки Островской.

— Три уровня подняла только что. И «боже» работает, и «господи», и такое всякое, — насторожённо объявила она. — Не в формулировке дело, выходит. Что за нах?

— Я уже объяснил.

— Ты хочешь, чтобы я в чертей поверила? — прищурилась Островская насмешливо.

— В инопланетян же ты поверила, — пожал Пашка плечами.

— Откуда ты знаешь? Про это в письме не было. Ты его вскрыл, да? Не стал доставлять?

— Лосев умер. Доставлять некому.

— Как — умер⁈ — встрепенулась она. И попятилась.

— Покончил, мать его, с собой! Как ты умудрилась на меня выйти⁈ Я же изменил тебе память, всем вам.

Островская сощурилась. Помедлила с полминуты, о чём-то размышляя. Потом толкнула дверь в комнату, где на кровати спала беспробудным сном потасканная тётка в чёрном платье. Прошла к письменному столу, выдвинула ящик. И вынула два зип-пакетика для бисера. В одном было две крупинки гречки, второй оказался почти полный коричневыми зёрнышками.

— Я странная какая-то была после новостей о смерти Игоря Максимовича, — проговорила она, бросив пакетики на стол. — Синяк на лице откуда-то взялся. Потом переодевалась — и из капюшона толстовки посыпалась сухая гречневая крупа. И в лифаке ещё была, за воротом. А когда вечером мы встретились в кафе, ты счёт оплачивал, вынул из кармана карту — и с салфеткой смятой тоже крупа выпала. Меня это удивило, и я её забрала. — Она постучала ногтем по пакетику с двумя гречинками. — Дома собрала то, что из моей одежды вытряхнулось. Начала сканить приложением.

— Офигеть, и чё? — Пашка понял, что слушает как заворожённый.

— Оба образца оказались из одной фабричной упаковки, вот что, — хмыкнула Островская не без гордости. — В инфо, в глубине, было. Ну я стала уже смотреть историю крупинок по геолокации, где они перемещались, по часам. Чтобы найти, когда бывали в одной точке в одно время. Там, по логике, ты и я должны были находиться одновременно, хотя я этого не помнила напрочь. Почему-то тогда мне казалось, что ты навряд ли нас бы наёбывал, странное какое-то к тебе доверие вдруг проснулось. Но надо было проверить. Ты и взаимоотношения нам можешь менять?

— Ебать ты Шерлок Холмс! — восхитился Пашка и, кажется, первый раз испытал к ней уважение. — Да, могу. Толку только, как погляжу, мало. Надо было сотку доверия херануть, блин.