– Он повесился! – выпалил Пашка в ярости, и телефон на столе опять завибрировал драконом гнева.

– Это-то да, так во всех материалах дела, – согласно кивнул Марципанников. – Чистый суицид.

– И с какого хера вы решили, что можете ко мне домой по такому случаю вломиться?! – перешёл в наступление Пашка, снова почувствовав в ослабевших ногах силу и даже почти вскочивший навстречу противникам.

– А с такого, что у тебя единственного уже открылась корректировка масштабная, с адаптацией восприятия, – объявил Васин. – И ты мог любому человеку нажать хоть бы и нож историку в горло всадить, а потом исправить восприятие этого факта на суицид. И все везде стали бы считать и видеть, что наш историк сам повесился!

Пашка приоткрыл рот и глаза выпучил. Он переводил ставший квадратным взгляд с одного серьёзного, хмурого лица на другое и не мог поверить в происходящее толком. Они что? Они всерьёз? Да как они вообще смеют?!

– Просто вот очень странно всё случается с теми, кто тебя обижает, Павел Андреевич, – продолжил Марципанников после паузы. – И ещё очень интересно ты с радаров вчера пропал. Много у нас, короче, появилось вопросов.

– Я не делал этого, вы чё, больные?! – выпалил Пашка.

– Спокойно, – вскинул ладонь Марципанников. – Не будем ссориться. Просто ты сейчас откроешь в своей памяти видос с того момента, как свалил из реста, мы его все вместе посмотрим и решим все недоразумения, – примирительно объявил он.

Пашка побледнел и инстинктивно схватил со стола смартфон, прижав его к груди.

Лица непрошеных гостей окаменели.

– А я говорила! – бросила Островская.

– Ну ты и урод, – одновременно с ней выдохнул Васин и даже попятился.

– Я никого не убивал! – зачастил Пашка, с такой силой сжимая корпус телефона, что заболели суставы. – Вы ебанулись! Я домой пошёл и спать лёг! А вчера пересрал. Как будто вы не пересрали, мля! Я смотрел общий чат только что. Я сам в шоке был. Я…

– Воспоминание загрузи, – нехорошим тихим голосом оборвал Марципанников. – С той минуты, как из реста вышел.

– Не буду, – прошептал Пашка.

– А тарификация у тебя почасовая стала не потому ли, что ты берега все попутал так, что даже игруха уже в шоке? – поинтересовался Васин, раздувая свою прокачанную читами здоровенную грудь качка.

– Да что ты с ним нянькаешься? – бросила Островская. – Сами посмотрим.

И она рванулась вперёд, на Пашку, ловко перескочив валяющегося кулём Толика.

Соколов-младший отпихнул больную бабу ударом в грудь, потом успел вскочить и даже врезать парой приёмов, которые когда-то загрузил с айкидо, но тут на подмогу подоспели Васин с Марципаном. А Островская вообще была прокачана до машины для убийства.

Что именно она сделала с его ногой где-то под левым коленом, Пашка даже понять не успел, но всё тело пробила острая боль, волной переходящая в онемение, мышцы перестали слушаться как-то все разом, и он рухнул спиной на стол. В глазах потемнело, в уголках глаз выступили слёзы.

Когда Пашка очухался до того, чтобы хотя бы немножко воспринимать окружающее, его левая лодыжка и левое запястье оказались прикручены к радиатору пластиковыми пломбами, какими батя затягивал мешки с картохой, если увозил от бабки с огорода. Выдвижные ящики и дверцы шкафов на кухне были распахнуты, по столешнице, полу и Толику разлетелась гречка из впопыхах кем-то опрокинутого открытого пакета. Правая рука Пашки навытяжку была так же закреплена на ножке стола. И затянут ремешок был чересчур, так, что кисть уже посинела.

– Вы совсем?.. – прохрипел младший Соколов, рванув стол за ножку.

На пол полетели чашки, одна в дребезге разбилась о паркет, стол упёрся в мягкий уголок и ногу спящего Толика.

Островская, Марципан и Васин стояли у раковины с Пашкиным телефоном, чуть взмыленные и расхристанные. У Островской было красное пятно на скуле, а у Васина кровоточила нижняя губа, и он утирал её куском бумажного полотенца из валяющегося рядом рулона.

В башке у Пашки ещё звенело, но в глазах почти перестало рябить. Происходил какой-то сюр. Всё тело болело.

– Я сейчас подойду и разблокирую твоим отпечатком телефон, – объявила Островская. – Начнёшь дёргаться, опять вырублю, да так, что ходить вообще не сможешь, пока не подлатаешься приложением. Лучше не стоит. Или сразу вырубить? – ядовито уточнила она.

– Не надо, – прошептал Пашка и облизнул губы, чуть ближе притягивая стол немеющей рукой. – Не надо лазить в моей игрухе. Я не убивал историка. – Говорить такие слова вслух было по-настоящему страшно, прямо сводило язык. – Клянусь.

– Вот мы и проверим, – грозно заявил Слава.

– Не надо лезть в воспоминания, – сглотнул Пашка. – Серьёзно.

– Давай мы его лучше придержим, – решил Васин, ногами в кроссах вскакивая с дальнего от Пашки края на уголок и подходя со спины. Сильной хваткой он взял младшего Соколова за плечи и придавил к основанию диванчика.

Пашка на минуту стиснул кулак, обхватив большой палец остальными, но потом сдался. Всё равно выдра эта с акупунктурными точками сраными может его в овощ превратить за секунду.

Как говорят, поздняк метаться.

Слава перешагнул через Толика и придержал скованную синеющую руку за запястье, Островская разблочила экран, и все трое отступили. Васин спрыгнул на пол. Тут же Пашка услышал:

– Чё за фигня?!

Слава и Васин вытянули шеи по бокам от Островской.

– В смысле «нет прав доступа»? – вытаращила глаза она и стукнула Васина левой рукой чуть выше колена. – Дай свой тел, быстро.

Она взяла послушно протянутый смартфон Васина и вошла в его «Дополненную реальность», видимо, без всяких проблем. Опять уставилась на экран Пашкиного телефона.

– Это что за чудеса? – прищурился Марципан, переводя взгляд на бывшего одноклассника. – Ты как это настроил?!

Пережатая рука начала мучительно болеть, она словно бы пульсировала. Слава, опять переступив через Толика, подошёл вплотную и присел на корточки.

– Соколов, кончай этот театр, – внушительно и как-то по-взрослому сказал он. – Мы всё равно посмотрим воспоминание. И поймём, что ты вытворил. А потом ты расскажешь, на фига. И будем думать, чё терь делать, коллективным разумом. Ща сам войдёшь и найдёшь нужный файл, и без фокусов, ясно?

– Не буду, – просипел Пашка и стиснул зубы.

А Слава взял и врезал ему в челюсть со всей дури, чуть зубы не выбил.

– Давай понятнее объясню, – присовокупил он. – Если окажется, что ты игрухой народ на кладбище прописываешь, то мы тебе, Павел Андреевич, руки для профилактики отрубим, чтобы ты точно больше в эту игру не играл. Я всё понятно доношу? Ты вообще охерел напрочь!

– Я никого не убивал, бля!

Слава протянул за спину раскрытую ладонь, и Островская вложила в неё телефон Пашки.

– Значит, сейчас ты загрузишь нам сам свои воспоминания за вчера с самого рассвета. Мы их посмотрим. И очень сильно перед тобой извинимся.

– Не могу.

– Не так надо, – объявила Островская и вышла из кухни. Послышалась возня и хлопанье дверей и дверец где-то в комнатах.

Что же, бля, делать?! Им нельзя показывать демонов! Нельзя показывать, что он стал сисадмином! Нельзя, ни в коем случае!

Слава сверлил Пашку пронзительным взглядом: ну в натуре – сын ментяры. Подрастающее, мать его, поколение!

Стук каблуков Островской вернулся на кухню.

На угол стола над Пашкиной башкой она поставила утюг.

– Ты чё?! – охнул Васин. – Кино про лихие девяностые насмотрелась?! Не гони!

– Да уже и так всё понятно, – ледяным тоном отрезала Островская. – Он псих конченый. Маньяк. С ним по-всякому можно. – И она огляделась в поисках розетки.

– А ты – не маньячка?! – панически заорал Пашка, опасно дёрнув стол и чуть не получив по башке утюгом. – У неё посмотрите, как она Пионову заставила руку в кипятке варить!

– И тут же исцелила её, – парировала Островская. – А ты человека убил. Может, и не одного.

– Ты чё натворил, выродок? – проговорил Слава.

Пашка зажмурился.