И боялась вспомнить.

Боялась убедиться, что прошли уже сотни или даже тысячи лет с тех событий. Что её мир мёртв. Вместо благоухающей голубой травы выжженные пустоши, каменный шарик в чёрной пустоте космоса. Что её родители мертвы так давно, что их кости, если они вообще оставались, давно истлели.

А больше всего Мита испугалась всего одной мысли, мелькнувшей на задворках сознания.

Что это она убила своих родителей, став частью Роя.

Снова подумав об этом, она уткнулась лицом в тёплую и мягкую шёрстку Лютоволка. Ногами она обнимала его туловище и чувствовала, как мышцы зверя ходят ходуном под шкурой. Как гигантские поршни машины, не знающей усталости.

Ветер свистел в ушах, а зимний воздух холодил спину, одетую в тонкую куртку поверх рубашки. Спереди шёл жар от Альфачика.

Когда все отвлеклись на перекус, Мита ускользнула совершенно незаметно. Она вдруг научилась чувствовать, куда направлены взгляды других людей, в том числе Дубова. Потому и вышла никем не замеченной. Куда идти не знала, просто хотела убежать. Вышла за ворота, углубилась в лес и вдруг увидела Альфачика. Зверь не задавал вопросов, а она не хотела отвечать. Он словно учуял её мысли, позволил забраться на себя и буквально воспарил над землёй, мгновенно набрав огромную скорость.

— Ау-у-у! — позвал Миту Лютоволк.

Девушка оторвала голову от загривка и ахнула. Зверь взобрался на гребень горного хребта и бежал дальше, спускаясь с одной острой вершины и забираясь на другую по одному ему заметному траверсу. Встречный поток воздуха был такой сильный, что у Миты дух захватывало. Позабыв обо всём, она наслаждалась красотой этого пути. Справа небо уже потемнело, а слева, на его багровом крае, солнце медленно пряталось за зубцы горных вершин.

— А-а-а!!! — закричала девушка, и ветер подхватил её эхо.

— Ау-у-у!!! — вторил Лютоволк.

— Быстрее, Альфачик! — в восторге кричала Мита. — Быстрее! Ещё быстрее!

— Ау-у-у! — взвыл тот и, пригнув голову, ускорился, взметая лапами снег.

Мита словно очутилась между прошлым и будущим, в волшебном нигде, где не существовало больше ничего. Словно у гор была их собственная магия, и она заколдовала девушку.

Дубов как-то рассказывал ей о том, что такое походы. Он любил их. И она, кажется, тоже.

Неизвестно, сколько они так скакали. В конце концов Альфачик утомился, замедлил шаг и спустился в небольшую долину, укрытую снегом. Он скрипел под лапами зверя, а в остальном стояла полная тишина.

Мита вдруг грустно вздохнула. От себя не убежишь, сколько ни беги. Она успела полюбить этот мир, друзей, которые вдруг у неё появились. Когда они были у неё в последний раз? Она не помнила. Но расставаться с ними не хотела.

Её мир погиб давным-давно. И этот тоже погибнет, если она не вспомнит, что случилось с ней и её семьёй. Ключ к спасению лежит в глубинах её памяти, она в этом уверена. А то будущее… о котором говорил ещё Дубов несколько часов назад. Про подруг, про царевича. Она тоже видела его, когда в первый раз встретилась с бароном и вцепилась ему в лицо.

Их разумы тогда вошли в контакт, и она увидела то, о чём он сегодня рассказал. Боль гибнущих людей, ярость Саранчи, и лишь потом светлые образы. Только в отличие от рассказа Дубова, она видела там ещё и себя. Среди его друзей. И царевич там был. Только сейчас она поняла, что действительно увидела варианты возможного будущего. И второй вариант она может сделать единственным возможным.

Альфачик пронёс её сквозь сосновый лес и взобрался на горный склон. В снегу темнела пещера. К ней не вело никаких следов. Лютоволк прошёл мимо неё, поведя носом, а затем печально встряхнул головой и пошёл дальше. Через несколько метров ниже по склону оказался выступ, по форме напоминающий длинный язык. На нём, свесив ноги в пустоту над лесом, сидел человек.

Уже стемнело. Мита не видела, кто это, зато видела большие округлые плечи, меховую жилетку и маленькую шапку между острых кончиков ушей. От взгляда на эту фигуру в груди девушки выросла стальная уверенность, что у неё всё получится. Настолько прочная, что она шутя спрыгнула с Альфачика и подошла к фигуре. Альфачик прошёл часть пути вместе с ней, но, не доходя пару метров, просто лёг в снег, вытянув морду в сторону фигуры.

— Я готова, — сказала Мита. — Теперь точно готова. И… прости, что сбежала.

Дубов повернулся и, чавкая бутербродом, произнёс:

— Ага, только перекуфим фнасяла. А то саманался я са фами фегать.

И протянул ей второй бутерброд. Мита взяла в руки ещё тёплые ломти хлеба, в нос ударил запах печёной говядины. Вдруг она ощутила такое облегчение, что не выдержала и засмеялась.

— Фто фмефного в бутелблоде? — нахмурился барон.

В ответ Мита засмеялась ещё сильнее и бросилась Дубову на шею.

— О, фенсины… — снова прочавкал он.

На борту дирижабля «Орешник»

Один день назад

Внизу проносились практически нетронутые улочки Стамбула. Многочисленные дворцы и минареты сияли разноцветными куполами и шпилями. Старые кварталы представляли собой лоскутное одеяло из разных архитектурных стилей, сшитое узкими переулками. Большинство из них могли стать смертельной ловушкой для русских солдат. Но немногочисленные защитники столицы Османской Империи засели в дворцовом комплексе в центре города.

Военачальник Хасан-Паша, сын султана, после исцеления зельем Дубова поднял войска против собственного отца. В войсках произошёл раскол. Множество военных родов и высокопоставленных чинов приняли сторону Хасана, так как для них проигрыш в войне с русскими был очевиден ещё до её начала. На стороне султана остались лишь личная гвардия да горстка самых верных генералов с их небольшими армиями. Всего несколько тысяч человек. Но они хорошо окопались во дворце, превратив его в почти неприступную крепость.

Хасан-Паша не пожелал сам захватывать дворец. Потому что это закончилось бы очередным кровопролитием османской крови. Поэтому он обратился к Императору Российской Империи.

— Прошу, Ваше Императорское Величество, — сказал он при встрече с Александром Восьмым, — помилуйте меня. Не заставляйте идти против собственного отца. Он стар и упрям, а советники, окружившие его, — лжецы и воры. Они убеждают моего отца, что османы ещё могут победить, что они должны просто воевать. Я знаю, что они ведут мой народ к гибели, а отец слишком слеп. Прошу, помилуйте его! И Османская Империя навсегда станет вассалом Российской Империи!

Александр Восьмой и сам был отцом. Он бы не хотел, чтобы один из его сыновей вдруг пришёл его убивать, переметнувшись на сторону врага. Пусть даже и под прикрытием благой цели спасения нации или государства. Император внял просьбе Хасана-Паши.

«Орешник» приближался к территории дворца. Уже виднелся впереди зелёный благоухающий сад султана.

В полном боевом облачении Император стоял на краю десантной платформы. Он был одет в белую броню, испещрённую огненными рунами. За плечами от встречного ветра развевался белоснежный плащ с большим гербом Империи — двуглавый орёл. Вокруг шеи его перехватывала цепь из чистого золота. На поясе висел меч с богато украшенной рукоятью.

А сам клинок был выполнен лучшими гномскими кузнецами с использованием древних секретов эльфийских мастеров. Один меч стоил, как небольшое княжество. С другой стороны от меча в кобуре покоился револьвер. Древний, как сама Империя. Он был сделан тем же мастером, который изготовил револьвер Дуброва, богатыря, жившего века назад. Теперь тем револьвером владел Дубов.

Император похрустел шеей и повертел плечами, разминаясь.

— Ох, давненько я не чувствовал себя таким живым, — хмыкнул он.

Рядом с ним стоял князь Тарасов — тоже в боевом облачении, но нейтрального серого цвета и не так богато украшенном.

— Не слишком ли опрометчиво бросаться в бой самому, государь? Можно быстро почувствовать себя мёртвым… — сказал он назидательно.

— Император должен лично принять капитуляцию врага, Ваше Сиятельство. Это древний обычай. К тому же грош цена тому властителю, что прячется за спинами бойцов. Я хочу идти впереди, и я пойду, князь. — На лице Императора появилась суровая улыбка. — Да и благодаря Дубову я осознал, как соскучился по хорошей драке.