Тэкки-тапа с Дарьей оставил на месте. Для такой простой задачи вываливаться на улицу всем вместе нужды нет.

Выходя, едва не сталкиваюсь с Василием. Который неожиданно улыбается.

— Хорошего вечера, Рил-тап, — смотрит на меня с искренней теплотой. Как будто я ему что-то хорошее сделал.

Диссонанс разрывает мозг почти сразу же. Совсем недавно он с презрением на меня косился. Либо со страхом пялился на кровь. Сегодня ведёт себя так, будто ничего этого не было.

Внутренний параноик требует вернуться, раздробить ему мизинец и задать пару вопросов. В какой-то момент мне даже кажется, что это звучит вполне рационально. Успокаиваюсь только к моменту, когда оказываюсь около точки с электроникой.

Металлический киоск с мутными стёклами и железной дверью. Внутри — витрины с телефонами, зарядками и дешёвыми чехлами. Запах пластика, припоя и пота продавца.

Два дешёвых смартфона с предоплаченными симками. Шестьдесят рублей за оба. Китаец ещё и предложил заносить ему технику, если такая вдруг будет. Купит всё.

Назад я возвращался в приподнятом настроении. Скользил в густой вечерней толпе, машинально оценивая ситуацию и втягивая запахи.

Что⁈ Какого хера⁈

Мышцы сжались. Суставы пальцев захрустели, становясь когтями. Мозг затопила ярость. Сработал рефлекс. Мгновенный и неконтролируемый. Как обычно, при запахе этой дряни.

Но через секунду поверх ярости появилось замешательство. Запах был иным.

Обычная белая дрянь воняла тошнотворной сладостью. Оттенками гниющей карамели — если кто-то хотя бы раз нюхал такую мерзость, он меня поймёт.

Вот сейчас запах был иным. Отчётливые нотки той же белой субстанции. Но при этом совсем другой коктейль.

Остановить превращение пальцев в боевые когти вышло не сразу. И потребовало серьёзного усилия. Я замер, вжавшись спиной в стену, подальше от фонаря. Вокруг — вечерняя толпа. Но вроде бы никто ничего не заметил.

Запах никуда не делся. Висел в воздухе плотным облаком, раздражая рецепторы и заставляя меня стискивать зубы. Кто-то, воняющий этим дерьмом, прошёл здесь совсем недавно.

И он всё ещё был странным. Каким-то рыбным что ли. Пугающе неправильным. Основа был знакомой. Та самая дрянь, которую я узнал безошибочно. Но в каком-то ином формате.

Придя в себя и успокоившись, двинулся по следу. Скользил в тенях, мимо толпы. Шёл по следу.

Ярость пульсировала фоном. Каждый вдох — удар по рефлексу, от которого скручивает мышцы и ломит суставы пальцев.

Я ожидал увидеть в конце следа курьера. Или мага с охраной. Может, быть бандитов. Либо полицейских.

Ошибся. След привёл к дешёвой уличной точке под навесом. Шаткие столы на грязной брусчатке. Яркая лампочка на проводе. Чад от жаровни, на которой обугливалось мясо. Китайские пельмени. Запах кунжутного масла, дешёвого пива и уксуса.

Четверо мужиков. Грубые штормовки, выцветшие от соли. Резиновые сапоги, вязаные шапки. Лица обветренные, кожа рук в трещинах. Рыбаки. Обычные портовые работяги, которые глушили пиво из пластиковых стаканов и уплетали пельмени из картонных коробок.

Запах шёл от них. От курток и сапог, въевшийся в кожу рук и волосы. Они фонили этой дрянью, похоже не подозревая об этом.

Никаких магов или курьеров. Обычные рыбаки.

Замер в тени за углом. Привалился к стене. Сфокусировал слух на их столике.

— Вчера опять ухнуло, — мрачно произнёс мужик в натянутой на уши вязаной шапке и с силой смял пустую банку в кулаке. — Аж палуба задрожала. Стёпка за леер схватился, думал — всё, тонем. А потом рыба кверху брюхом пошла. Целый пласт.

— Третий раз за неделю такая херня, — поддержал второй, помоложе. Отхлебнул пива. — Вода белая стала. На минуту, как молоко сделалась. Эхолот забило к хренам. Старпом орал, думал аппаратура сдохла.

— Да вертел я этот эхолот, — буркнул третий, самый крупный. Подцепил пельмень пластиковой вилкой. — Вы рыбу ту видели? Слепая вся. Глаза бельмами затянуты. В наростах каких-то. Из жабр прёт, что нос сворачивается.

— Зато платят втройне, — четвёртый допил пиво, с размаху поставив стакан на стол. — Не жалуйся, Лёха. Крутимся в одном квадрате, капитану ваще похрен. А рыбу пусть мажоры жрут, которые за неё бабло потом отдают.

Двое из рыбаков заржали. Третий мрачно покачал головой.

— Похрен ему, — крупный сплюнул на землю. — Ещё бы. Он и близко к этому дерьму не суётся. Таблетки какие-то глотает. А я тебе вот что скажу. Михалыча помнишь? И с ним ещё троих парней из старичков.

— Ну помню. И чё? Перевели их, — четвёртый пожал плечами. — На повышение пошли.

— Ага. «Перевели», — крупный произнёс это слово так, что даже без кавычек был понятен подтекст. — Михалыч отработал дольше всех. У него руки вообще не отмывались. Молочными, сука, стали.

За столиком на пару секунд установилась тишина.

— Ну и чё? — шмыгнув носом, упрямо повторил четвёртый.

— А то, что жена Михалыча три дня назад у проходной выла, начальство вылавливала. Пропал он. Сгинул по дороге в порт, — крупный рыбак закашлялся, прикрывая рот ладонью. — Вчера я ей позвонить пробовал. Жене его. Или вдове уж. Так вот — не дозвонился. Выключен телефон.

Тишина. Четвёртый поставил стакан. Самый молодой уставился в свою коробку. Тот, что в шапке, втянул воздух.

— Может, денег просто нет, — без особой уверенности предположил молодой. — Вот и не заплатила.

— Или в бухту её вниз головой скинули, — тут же возразил крупный. — Чтоб не болталась под ногами.

Что занятно — на него тут же зашипели. Даже по сторонам оглядываться начали. А потом переключились на бытовуху. Классические мужские разговоры — кто кого и где поимел, чьи женщины кому изменяют и как бы они со своими поступили, потрахайся они на стороне. С вставками про спорт, «меркантильных сук», которым не нравятся «настоящие мужики» и прочим бредом, к которому нередко скатываются подобные компании.

Я же стоял в тени и собирал куски мозаики. Глубоководный промысел. Один и тот же район лова. Толчки на дне — взрывчатка. Рыба оттуда — уродливая, слепая, с белёсой слизью вместо крови. И рабочие, которые пропитываются этой дрянью. Плюс вода, которая белеет как молоко.

Вот откуда запах. Не готовый продукт, а то, из чего его делают. Они работают у источника.

Фермы и трубки. Люди, подключённые к аппаратуре. Я видел, чем это заканчивается. Умирающие тела. Знал, как пахнет переработанная дрянь на выходе. А теперь понимал, откуда та берётся на входе.

Рыбаки допили пиво. Поднялись. Смяли картонки. Побросали в переполненную урну и двинулись по улице, обсуждая какую-то особенно шалавистую свенгу. Настолько сочно, что я даже заслушался.

Сам я шагал следом. Дистанция — два десятка шагов. Мне требовалась информация. Название судна. Район лова. Кто нанимает и куда сдают улов. Всё, что они знали.

Одна проблема — рыбаки этого не обсуждали. Болтали о бабах, ценах на выпивку и каком-то матросе, которого повязали во время комендантского часа.

Надёжный способ поболтать у меня имелся. Затащить крайнего в подворотню. Раздробить пальцы. Спросить. Потом грохнуть.

Вот только они не враги. Ходячие мертвецы, которые не знают, что уже списаны. Жертвы. Стоит ли убивать таких ради пары слов?

Четвёрка свернула к двухэтажному зданию на углу. Из распахнутых дверей пахнуло дешёвым парфюмом, рисовой водкой и жареным рисом. Музыка, женский смех, свет из окон. Запахи постельных утех. Бордель. Из тех, где можно и пожрать и потрахаться. С закосом под азиатские заведения подобного класса.

Нырнул в проулок напротив. Присел на корточки. Темно. Холодная кирпичная стена прикрывает спину. Обзор отличный — мимо не проскочат.

Из борделя доносилась музыка. Что-то бодрое и на японском. Периодически хлопала входная дверь — место пользовалось спросом. Пьяный матрос со свенгом, потом двое азиатов в рабочих комбинезонах. Обычный вечерний поток. Запахи оттуда всё те же. Только теперь к набору добавились мои рыбаки. Их вонь я отслеживал даже сквозь стены.