Такой заботы о душевном комфорте Лиза от Вениамина точно не ожидала. Промямлила, что раз уж все собираются, то давайте сразу одним днем и отгуляем. Смысл растягивать. Поговорили еще про пропавших ребят коротенько. С вещами их заминка произошла. Первые шесть предметов Веня готов был привезти хоть завтра, а остальные только в конце недели. Так и порешили. Медлить, если уже согласилась, смысла не было. Надо искать. И так уже сколько времени потеряли.

Расселись по машинам. Ленку оставили с Васькой на ночевку, а сами поехали домой. Сначала Ингвар рвался остаться спать в пикапе своем, мол у него и спальник есть, и примус походный, но белорусы быстро это начинание на корню порубили. Помнили, видно, как сами на кладбище ночевали в рафике. Пришелся им по душе сын северных морей. Утащили в бывший Акимыча дом. Расспрашивать, как у них там в Карелии все устроено. Только Лиза успела отозвать в сторону, чтоб вещицу памятную попросить. В сон свой отвести, с химерами познакомить. Уговор они так и не заключили, на словах и остался, но если людям не верить, то и самому себе верить перестанешь.

— Лес тому свидетель, вреда ни тебе, Елизавета, ни дому твоему, ни близким от меня не будет. Все честь по чести сладим, во славу великого Одина, — видно почуяв какую-то недоговоренность, сказал он, передавая подвеску в виде топорика в руки Лизавете.

— Я тебе верю. Пусть лес услышит. Слово мое крепко, но и ты уговор помни.

С бардаком после установки окон разбираться разморенной после бани Лизавете было лень. Только постели перестелила, свою и дедову, да мусор сгребла в кучку. День выдался насыщенный, пора было на боковую. Там тоже особо не отдохнешь. Полный дом народу, что во сне, что наяву.

Засыпалось после банных процедур чудесно. Где-то на границе сна и яви играла дудочка, завлекая, уводя в сон. Она опять открыла глаза на общей с козой кровати. У изголовья сидел домовой, наигрывая рогатым детям на тростниковой флейте незатейливую мелодию. Расшалившиеся козлята скакали по Милке, недовольно дергавшей крыльями и хвостом, когда по ним пробегали когтистые лапы.

Крылышки у маленьких химер уже достаточно расправились, чтобы начинать планировать с кровати на пол, вот только наверх пока не получалось. В ход шли крепкие кошачьи лапы с острыми когтями. Это было бы забавно наблюдать, если карабкаются не по твоим ногам. Весу в этих безобразниках было уже прилично. С хорошую собаку.

Прохор и тот ноги в новых ботинках поджимал под себя, чтоб не достали на высоком изголовье.

— Тяжеловато тебе с ними, да, моя хорошая?

Амалфея только вздохнула по-бабьи и, тяжело спрыгнув на пол, прошествовала в сторону двери, коротко и утробно уркнув. Оба козлика-химерчика попрыгали с кровати, попутно стянув покрывало, что зацепилось за хвост.

— Куда? Да это ж они дом нам, Лизавета Петровна, так разнесут. Насилу успокоил дудочкой-то. Расшалились, никакие уговоры не слышат. Мамку свою за хвост дергают, подушку вот на рога подняли, да так и скакали. Сам-то еле ноги унес — чистые бесенята.

— Не бесенята, Прохор, а мифические чудовища. Вид возрожденный, редкий, можно сказать, в единственном числе выпестованный. Вот подрастут немного, у матери научатся тому, что в них природа заложила, и поедут к добрым людям. Не бойся, здесь не оставим. Я сама боюсь, как бы дом не разнесли с такой энергией.

— Это, хозяйка, бояться не след. Дом у нас крепкий. Потерпеть немного — это завсегда пожалуйста, главное, что надежда есть, недолго с разбойниками век коротать. Второй день как мамкино молоко пьют, а сил-то уже, не каждому сладить придется. Один уж больно озорной, мал да удал. От горшка два вершка, а запрыгивает, как будто крыть собрался. Это ежели повременить, когда они в силу войдут, придется и нам от него спасаться, от террориста такого.

— А второй как тебе? — спросила Лизавета, делая в голове заметку, кому озабоченного козлика подсунуть стоит.

— Второй посерьезней, но уж больно упрям. Взялся тут с печью бодаться, а она не отступает, чего с нее взять, с каменюки эдакой, так он и с разбегу, и с наскоку, думал я, не выдержит кормилица, треснет пополам. Вот и не знаешь, чего тут лучше, под рога попасть, али под другое место. Хорошо, что хозяев нашла новых. Глядишь, по одному и справятся.

— Да, да… А различаешь их как, Прохор? Они ж одинаковые на вид.

— Это, Лизавета Петровна, на первый взгляд такая видимость и кажимость. Ежели посмотреть по долгому, то у бодучего рожки помассивнее будут, да голову он делает эдак задумчиво набок, значится, бить будет. А второй губу нижнюю топорщит да мекает коротко. Это, смекаю я, тоже не к добру, но я-то шустрый, с заката с печи не слезал, пока ее по камушкам разбирать не начали.

— Пойду-ка я на улицу посмотрю. Чего бы не случилось. А ты, Прохор, Ленку встречай. Обещаю тебе, засяду с завтрашнего дня за рецепты новые, будет у вас в книге пополнение. Травок, что просил, у лешего возьму. Все помню.

Вышла на крыльцо. Посмотрела, как Милка лениво спланировала с конька крыши, взмахами крыльев отгоняя вилорогого фавна от потомства. Только клыки не показала. Встала поперек, хвостом дергает. Хотя, похоже, она гостя защищать взялась, а не наоборот. Детки-то с норовом растут. С боков мать обходят, примериваются, как поинтереснее ухватить за волосатые ноги гостя — поближе познакомиться. Дернулась спасать, да увидела смеющиеся глаза Вазгена, что сидел на лавочке под березою. А прям над ним ворон устроился — представление смотреть.

— Кешенька! Кеша! Где ж ты пропадаешь? Совсем меня забыл? Лети ко мне, малышня сама справится.

— А если не справится, Пресветлая госпожа моя, так я помогу. Не сомневайтесь, — старший из колхидских горцев склонил голову и приложил руку к сердцу.

Иннокентий спланировал с ветки на протянутую руку. Переступил, устраиваясь поудобнее.

— Топорррик. Встррреча. Ингваррр.

— Пойдем, пойдем, мой дорогой. Знаю, ждет нас второй гость не дождется.

Сунула свободную руку в карман пижамы и шагнула к калитке, оставив кучу-малу из добравшихся до волосатых ягодиц химер и хохочущего в голос Вазгена.

Серебряная подвеска привела их через сходни на деревянный драккар. Лениво катились стальные волны холодного моря, облизывая беззащитный бок судна. Другая сторона прочно засела в прибрежном песке. Наклоненная палуба и сломанная мачта довершали безрадостную картину кораблекрушения. Берег был безлюден. Только мокрый песок, хмурое море с барашками волн и бегущие свинцовые облака, закрывающие солнце.

Спрыгнув с наклоненного судна, от прибывающей через пробоину ледяной воды, Лиза пошла по одинокому следу, оставленному на песке. Иннокентий полетел вперед. Только плеск волн, пронизывающий ветер и шуршание мокрого песка под босыми ногами.

— Ингвар!

— Кар! — ответил ворон, успевший обогнуть песчаную косу и сесть на ветку одинокой сосны, что стала кривой и сгорбленной от постоянных ветров в этом неприветливом краю.

Лиза ускорила шаг. У корней сосны, скрючившись в невыносимой муке, застыл лежащий воин. Тело его было пронзено десятком стрел, пробивших и кожаные штаны, и куртку с металлическими бляхами. Крови натекло изрядно. Он еще дышал, пуская красные пузыри из побелевших губ. Длинные волосы слиплись кровавым колтуном и были ли они светлыми, как наяву, сейчас уже не разберешь. Изрубленный топор был намертво зажат в крупных задубевших ладонях, прижат к груди, как ребенок.

— О как. Вот тебе и сны героические, во славу Одина. Ингвар, ты слышишь меня? Не умирай только, это просто сон. Слышишь?

Мутные от боли глаза с полопавшимися капиллярами открылись, видно было, какие усилия викинг прилагает, чтоб сфокусироваться на Лизе.

— Слышу песнь светлоликих Валькирий, пробил мой час. Встречай, Один-отец, — прохрипел с кровавой пеной изо рта поверженный герой.

— Ага, валькирии, они самые. Хрен им! Вставай давай! Я тебя не подниму, конь железный! Не смей глаза закрывать! Дыши!