В сияющем коконе, так и не отцепив руки, рядом плыла Ольга. Пронизанная светом, как шаровая молния, в искристом напряжении заемной энергии, до которой так и не могла добраться сознательно. Они обе открыли глаза, одновременно посмотрев друг на друга. Сросшиеся, соединенные пуповиной катаклизма, что кровью, болью и страхом спаял обеих Ходящих по снам, но таких разных по сути.

— Я есть Мир. Я прошла трансформацию. Ты мне больше не нужна.

Слова не требуются, чтобы говорить внутри друг друга. Как две реки в одном русле смешаны, но не едины. Ольгино упоение обретенным могуществом, и Лиза, что касалась листьев дуба, доила козу и мечтала о собственном доме, а не роли рейсового автобуса между мирами.

— Да провались ты со своей трансформацией, надоела.

Пытаясь освободить руку из цепкой хватки Владелицы источника, Лиза увидела, что сквозь туманную преграду летят вороны. Кеша вернулся.

Пернатое воинство целеустремленно приближалось к двум соединенным фигуркам, зависшим на самой границе.

— Отцепись от меня! Вали со своим источником! — Лиза уже кричала.

Иннокентий, самый крупный, летевший первым, нес за спиной тьму. Еще секунда и черные стрелы, во что превратились птицы со сложенными крыльями, вопьются в обеих.

— Кеша, стой! Это я! — Лиза дергалась в мареве, пытаясь вырваться. Рука Ольги закостенела на запястье. Тело ее сияло все ярче, как будто зажглась новая звезда, обещая сжечь вокруг все живое. Лиза горела вместе с ней. Заемная энергия искала выход из слабого человеческого тела, переливаясь через край, через пуповину сцепленных рук.

Мелькнула мысль: «Он меня не узнает. Мы для него одно целое!»

— Кеша! Иннокентий! Милка-а-а!

Черное пернатое копье воткнулось в грудь Ольги, на секунду погасив белое пламя. Тьма неровной кляксой растеклась по огненному силуэту. Следом падали стрелами остальные птицы, точно попадая в плюющуюся протуберанцами плазму женского тела, гася их собственными тушками и сгорая в этом сиянии. Точно в цель, даже перышком не касаясь Лизаветы. Тьма ширилась, заполняя пустотой, космическим холодом агонизирующую Ольгу и Лизу рядом с ней.

Рука потеряла чувствительность, да и сама Лиза, только что бывшая в неге и безопасности, оказалась на самом краю черной дыры, во что превратилась несостоявшаяся богиня, источник и убийца ворон по совместительству.

— Давай, ты сможешь. Держись.

Она тянула и тянула пальцы к другому краю клубящегося живого тумана, не успевая, не в силах удержать, стянуть все расширяющуюся рану собственного мира. Когда в одно и то же место прилетает раз за разом, даже самые стойкие готовы сломаться. Ей до стойкости как пешком до Китая. Какой из Лизы герой?

Слезы срывались с щек и парили серебряными искорками у лица. Кружило черное воронье перо, что стало талисманом в самом начале пути, из карманов пижамы высыпались и болтались в невесомости пропавшие было вещицы — ключики в чужие сны, а Лиза все тянулась к рваному краю, сама падая в черную дыру, стараясь спасти себя и прекрасный сияющий мыльный пузырь мира.

— Мама! Милка! Бабушка! Ну хоть кто-нибудь… Помогите!

На ладонь лег сухой дубовый листок. Обжег теплом, впитался в кожу и выстрелил корешками из пальцев, цепляясь за края пролома. Подарок. Последняя надежда. Слабенькие, тонкие корешки прорастали, оплетая паутинкой, растягиваясь, лопаясь от напряжения, и вновь пытались затянуть дыру. В эту паутинку как мушки летели Лизаветины сокровища. Как жаль, что их так мало собралось. Не закрыть, не залатать мелочью мироздание.

— Ме-е-е-е-е!

В спину ударила волна теплого, пропитанного запахом молока и шерсти ветра. Милка! Нашла! Добралась до границы ойкумены за блудной хозяйкой в беде. Химера летела не одна. Извернувшись за спину, Лиза увидела все свое дурацкое воинство, поднятое по тревоге. Кто в чем и кто на чем.

На спине козы, раздувшись будто черный меховой шар, орал Васисуалий. Рядом стремительным болидом обгонял химеру дед Василь в парусящихся семейных трусах верхом на штопаном-перештопаном валенке. Ленка в шелковом фривольном пеньюаре размахивала кухонным фартуком, как птица одним крылом, а Ингвар и Дато держались за козлят, будто в упряжке.

— Держись.

Теплая Венина рука схватила Лизаветину руку. Не пожатием, а обещанием, что все будет хорошо. Нелепый хоровод из рукопожатий во тьме протянулся до края дыры. С другого края подмигнул Сашка, приобнял Розу Абрамовну и замкнул наконец провал. Их хватило. Стражи, пограничники, где каждый на своем месте. Вот обнимаются Ванька с Василисой. Похоже, так и заснули вдвоем, не разорвав объятий. Ревет белугой Елена Прекрасная, и счастливо смеется дед Василь, что не выпустил валенка между ног.

— Просыпайся. Ты победила. Теперь все будет хорошо.

Реанимационная палата в лучшей московской клинике сегодня опустела на одну койку. Все также приглушен свет, и приборы ведут свой неторопливый отсчет чужого времени на соседних кроватях. Пахнет чистотой, антисептиком, пластиком и на самом краешке языка кислым металлом. Будто зал ожидания космической станции, где так ждут путешественников обратно. Вздыхает за ширмой ИВЛ, монотонно попискивают кардиомониторы, и еле слышно, как растревоженные шмели, жужжат блоки питания.

У Лизиной кровати, на тумбочке, стоит забытая в суматохе рамка с черно-белой фотографией. На темном фоне деревенского дома белым пятнышком по центру светится маленькая девочка с огромным вороном на плече.

— Вы мне не тыкайте, молодой человек. Таки в вашем возрасте я уже доктором наук стала, а не врачом штанишки протирала. Будете своим грудастым девочкам указывать, кому можно в палату заходить по правилам, а кому дверь держать открытой. Я к своей пациентке могу приходить хоть в бахилах, хоть в норковом манто. Это понятно, так сказала, чтоб не повторять?

Шипящую королевской коброй Розу Абрамовну было слышно за дверью терапевтического отделения на весь коридор, а вот ответы молодого дежурного врача Лиза кроме бубнежа разобрать не могла.

Тетушка Вениамина развила воистину кипучую деятельность, с самого первого звонка деда. Не помешали тысяча с небольшим километров, и ночной перелет из запланированной за полгода командировки. Ученики, что пригласили на конференцию прославленного психиатра, только плечами пожали. Побыла денек и упорхнула без объяснений, по-английски.

Маховик паники в деревенском домике тогда раскручивался стремительно. Василь Акимович утром не смог добудиться Лизавету. Как легла на покрывало, так и нашел застывшей в неудобной позе. Только и радость, что дышала сама. Потом стала орать дурниной коза во дворе. Вышибла дверь закуты и выла сиреной под окнами дома, как на покойника.

Вениамин с его профессиональным чутьем еще с ночи обрывал Лизаветин телефон и на растерянный дедов рассказ сказал только, что Скорая сейчас будет и сам постарается успеть до врачей. Дед Василь пока ждал помощи, только и сделал, что Ваську на уши поставил и Розочке дорогой отзвонился. Разнервничался, испереживался так, что сам чуть в больничку не загремел с сердцем.

— Алоу, Рустемчик. Да, Роза Абрамовна на проводе, по поводу нашего с тобой маленького вопросика. Объясни своему сотруднику, что мозги, конечно, не видно, но таки сильно заметно, когда их не хватает. Откуда я знаю, как его зовут. Он меня в палату к вам не пускает, говорит, что карантин, а тут девочка дорогая моему изношенному сердцу. Да, я знаю, что мне вредно волноваться, так и не устраивай мне скандал, я сама справлюсь. Нате — это вам.

В палату вплыла шаровой молнией в белом халате Роза Абрамовна. Царственным жестом отстранив красного в помидорный цвет врача с телефоном у уха, подошла к Лизавете.

— Просыпайся, моя хорошая. Столько дел, столько дел, а ты прохлаждаешься на радостях, что имеешь-таки счастливую жизнь без забот. Вас, молодой человек, я больше не задерживаю или нет, стойте тут. Будете эпикриз писать. Вы писать умеете?