Останавливаюсь перед домом Печали. Ноги сами привели меня к маме. Подсознание посчитало, что она единственная, кто отказался от меня не по своей воле. Это сделала болезнь.

В мыслях я снова и снова прокручиваю диалог с Брайаном, и тьма все сильнее засасывает меня. Мне нужен оплот покоя и уединения.

– Я повидаюсь с мамой, – безжизненно сообщаю Дейлу и скрываюсь за дверью.

Медсестра провожает меня и что-то говорит, но я ее не слышу. Пару раз пытаюсь уловить суть, но она просачивается сквозь пальцы рассыпчатым песком.

Мне открывают нужную дверь.

– Привет, – мямлю я, войдя в палату.

Мама сидит на полу, подушка в белой наволочке лежит на ее коленях, мамина ладонь ласково проводит по подушке, и я тут же зажимаю рот ладонью.

Боже, воспоминания чуть не сбивают меня с ног. Когда я была маленькой, мама часто так делала. Вечерами, перед тем, как я должна была лечь в кровать, она звала меня к себе, я ложилась ей на колени, она пела колыбельную или рассказывала сказку, которую придумывала на ходу, и все это сопровождалось поглаживанием по голове.

Словно мама на каком-то неизвестном в мире уровне ощущает, что ее единственной дочери настолько больно, что она готова сдаться. Опустить руки. Бросить все и раствориться в воздухе.

Картина из детства настолько ярко стоит перед глазами, что я больше не могу стоять и сажусь на пол.

– Мам, – зову я и слышу треск боли в своем голосе.

Женщина, подарившая мне жизнь, никак не реагирует, что-то мычит под нос, слегка раскачивается из стороны в сторону и гладит подушку.

Подползаю к ней и, чтобы не напугать, как можно медленней кладу голову ей на колени. Когда ладонь впервые касается меня, она тут же замирает, зажмуриваюсь, но слезы все равно текут из опухших глаз, оставляя кляксы на наволочке, мама продолжает гладить, а я беззвучно рыдаю.

Я устала быть одна.

Я не хочу состариться и умереть в одиночестве.

Я не хочу быть никому не нужной, но вся моя жизнь идет именно по этой наклонной.

У меня есть мама, но она даже не понимает, кто я – от этого больнее, чем оттого, если бы ее вовсе не было. У меня никогда не было подруг. Ни одной чертовой подруги. Каролины меня не принимали, а потом и вовсе ополчились, хотя продвигали историю сестринства и семьи. У меня никогда не было мужчины, который любил бы меня и дорожил моими чувствами. Нолан просто пользовался моим телом, обманывая и обещая то, чего никогда не мог мне дать. Скорее всего и не хотел. Ведь если бы мы ушли с фермы, а он остался там, то лишился бы секса. Адриан мне больше как брат. Возможно, эта мысль сформировалась из-за лжи, которой меня пичкали изначально. Физически он привлекателен, добр и заботится обо мне, но я не чувствую его морально. Я не хочу засыпать и просыпаться с ним в одной кровати. Не хочу целовать его. Не вижу его тем самым, от которого сердце сбивается с ритма, от которого мурашки бегут по рукам. А Брайану я не нужна, он сделал в Салеме все, что хотел, и теперь исчезает из моей жизни. Ему плевать, что я испытываю боль даже от мысли, что не увижу его снова. Он печется только о своем городе и спокойствии, все остальное второстепенно. Мои чувства для него второстепенны. Чертов эгоист…

Так я и лежу на коленях мамы, она гладит меня по волосам, а я даю себе время на страдания. Где еще этим заниматься, как не в доме Печали?

Обещаю, что как только выйду отсюда, то не пророню по Брайану ни одной слезинки. Никто не увидит, что внутри все заволокло колючей болью.

Существует ли лекарство от душевной боли? Я бы приобрела подобное с удовольствием, закупилась впрок, заставила бы все свободное пространство и поставила охрану, чтобы никто не смел посягнуть на святое. К сожалению, ничего более-менее похожего на то, что мне нужно, люди не изобрели, хотя я уверена, что каждый хотя бы раз в жизни нуждался в подобной пилюле.

Раз нет такой, я нашла другую.

Нужно переключиться. Занять мысли чем-нибудь таким, что откликнется во мне и поможет перестроить режим душевного страдания на логическое существование.

Три дня я ходила сама не своя. Внешне пыталась выглядеть безукоризненно, а внутри меня рушился мир.

Я нашла выход из ситуации и сейчас, выйдя из ванной, направляюсь к Адриану, чтобы рассказать ему о затее, что плотно засела в голове. Уверена, это мне поможет.

– Он не разрешит, – говорит Дейл, неспешно встающий с дивана на первом этаже.

– Я не нуждаюсь в чьем-то разрешении, – бурчу я.

Моей жизнью постоянно кто-то управлял. Все, кому не лень, желали указывать, приказывать, помыкать мною. Думаю, я пережила достаточно, чтобы позволить себе делать то, чего я хочу.

Мышцы гудят после тренировки, которые мы возобновили с Дейлом. Приятно чувствовать себя живой, даже если это понимание приносит мышечная боль. Быстро взбегаю по лестнице, немного морщусь от дискомфорта в задней поверхности бедра. Стучу в дверь кабинета, теперь я буду делать только так. Это не мой город, не мой кабинет, не мой муж.

Если уж на то пошло, то своего у меня ничего нет.

Об этом думать неприятно, отмахиваюсь от мыслей, которые приносят дискомфорт и вздергиваю подбородок вверх. Я готова рассказать о своих планах еще кому-то кроме Дейла.

– Входи, Эшли, – разносится по ту сторону двери.

Оказавшись в кабинете, тут же говорю:

– Твои новые способности достаточно жуткие. Как ты понял, что это я?

Адриан поднимает взгляд от бумаг, ими завален весь стол. Скорее всего он разбирает руины после моего краткого правления Салемом. Ну что ж, удачи ему в этом.

– Поступь, запах, стук в дверь, – поясняет он.

– Ужас.

Он сказал – запах? Хорошо, что я приняла душ, а не пришла к нему сразу же после тренировки. Изначально планировала сделать именно так. Представляю, как бы он сейчас зажимал нос и косо смотрел на меня. Эта мысль вызывает улыбку.

– Сам еще не привык, – признается Адриан.

Продолжаю улыбаться и сажусь на стул.

– Как идут дела в городе? – спрашиваю я, как будто меня это интересует.

Адриан щурится, словно уже знает, что я пришла не из-за дани визиту вежливости.

– Вполне сносно, – отвечает он, и прищур пропадает. – Предателя, так и не нашли.

На мгновение улыбка спадает с моего лица, но я как можно быстрее натягиваю ее обратно.

– Ну и ладно. Я пришла по делу, – перехожу к сути и складываю руки на столе так, как учили на ферме.

– Что случилось?

– Я нашла себе работу.

Адриан хмурится и смотрит на меня так, будто я только что попросила его станцевать, стоя на руках.

– Что значит – работу? – уточняет он.

– Это такое занятие, куда люди ходят каждый день и получает за это блага. Ты, например, работаешь главой города…

– Я знаю определение слову работа. Я не понимаю, зачем она тебе?

Я предполагала, что Адриан не поймет. Вряд ли кто-то понимает, насколько тяжело избавиться от навязчивых мыслей, когда тебе абсолютно нечем заняться. Мне нужно выстраивать свою жизнь и найти место в этом мире.

– Я должна найти свое место. Потому я и хочу работать, – серьезно говорю я. – Все в Салеме живут и работают. Абсолютно все, кроме меня. Я не хочу быть чем-то обязанной, в какой-то момент понять, что я нахлебница. По факту, я ею и являюсь, но хотелось бы избавиться от этого звания.

Адриан откладывает бумаги и наклоняется ближе ко мне, он так внимательно всматривается в мои глаза, что я ежусь под его немигающим взглядом.

– Ты не можешь быть нахлебницей, – объясняет он. – Салем твой город.

– Ой, нет-нет-нет. Я готова подписать любые документы и отдать Салем тебе, мне он не нужен. Я не вижу себя на твоем месте. Не хочу и не буду. Я уже сделала столько ошибок, будучи главой города, что еще один промах не вынесу. Избавь меня от этого.

Адриан стоит на своем.

– Но место главы города по праву твое.

По мне это очень глупое правило – передавать город по наследству. А если наследник сумасшедший или тиран? Неужели нельзя выбрать подходящего человека и плевать, какая кровь течет у него в венах. Я даже не уверена, что кровь циркулирует по венам Адриана, но он именно тот, кто справляется с Салемом и, возможно, получает от этого удовольствие.