Ольга смотрела не мигая на Лизавету. Она не издевалась и не играла, она верила в свою правду, и волосы начинали шевелиться на затылке при одной только мысли, во что Лиза влезла по незнанию. Конспираторы фиговы. Занимались бы своими научными экспериментами в открытую — ничего бы не случилось. Хотя не это, так другое. Таким извращенным способом в сны попадать, на кладбище колдовать и ворон убивать вместо того, чтобы просто договориться. Им что люди, что вороны — все подопытные.

— Все, хватит. Вы извращенцы натуральные, через жопу к звездам. Пожалела ты, как же, своих соратников. Пришла в себя и строила бедную овечку. Сказала бы раньше, кого-нибудь бы еще спасли. Предупредила бы Розу Абрамовну, никому и в голову не пришло тебя искать. Сами накрутили, а теперь виноватую ищешь. Где этот твой профессор? Он же про всех знал, почему он вас не спас? Он вас использовал и сбежал, когда жареным запахло, но в твоей хрустальной голове эта мысль даже не стукнулась. Давай на меня перекладывай ваш провал. Что посеяли, то и жнем. Обе здесь застряли. Ты ради высокой науки, а я просто по дури.

Разговор можно было считать законченным. Одно огромное «если бы» висело между Лизой и Ольгой как непроходимая пропасть. Если бы Лиза никого не искала, то команда идиотов от науки так бы и лечила толстосумов за бабки. Если бы Ольга не полезла с дурацким, кривым ритуалом к Маланье, то ехала б со своим Борисом в далекие дали. Вениамин, похоже, все узнал и поступил по-своему. Змей. Просил же не лезть, но тоже ничего не объяснил толком. Кру́гом Лиза виновата оказалась. Вот и стоит теперь отвернувшись, ломает машинально хрупкие голые веточки елей озябшими пальцами.

— Борюсик меня бы не понял. Он меня даже в командировки старался не отпускать. Как поженились, так ни дня друг без друга, — Ольга продолжала говорить, как будто ей уже было все равно, слушают ее или нет. — Я столько раз пыталась ему все рассказать, но он мечтал о полноценной семье, а не жене-академике. Просил, чтобы я бросила, наконец, науку. Ребенка у нас так и не получилось. Столько попыток, и все впустую. Я думала — это шанс и для меня. Единственный шанс стать чем-то настоящим. Тамагочи еще его дурацкий. Придумал какую-то игру об ответственности перед электронным уродцем. На меня клиент недолеченный вышел после того, как очухалась. Он даже не угрожал, просто поговорил со мной. Володенков сбежал. Ты права. Он нас всех бросил, а расхлебывать пришлось мне. Я не могла отказать. Профессор и его лучший специалист в команде. Он меня везде таскал с собой, показывал как драгоценность. Вот и нашли.

— Вы с ним спали?

— Да какая разница уже. Да. Как ты думаешь, пробиться к именитому профессору в любимые ученицы?

— Ну Роза Абрамовна тебя тоже любимой ученицей называла.

— А толку? Вениамин на меня не клюнул, а пропихивать наша Роза учеников считает ниже своего достоинства. Оставалось только глазками хлопать. У нее хорошие академические знания, но нет авантюрной жилки. Она даже слышать не хотела про новые возможности в этой области. Закостенела в своем мирке, только и слышно: «Оленька, принеси… Оленька, найди». Я же хотела хотя бы ее предупредить. Чувствовала, что наведет шороху эта старая черепаха, но видно, не судьба. Там консьержка у них бешеная жаба, не пустила внутрь, представляешь. Такая мелочь, и столько последствий.

— Да, я ее видела. Жуткая баба. Подожди, чего ты про тамагочи сказала?

Лиза обернулась к Ольге, та стояла совсем близко, опустив руку на ближнюю к себе елочку. Стояла и смотрела не мигая.

— Тамагочи я потеряла у вас где-то. Борюсик подарил, а я, растеряха, оставила.

— Ага. Оставила. Выпал он у тебя около магазина.

Надо было сделать шаг назад. От холодного остановившегося Ольгиного взгляда бросало в дрожь. Голос ее оставался спокойным, тихим, но то, как она смотрела на Лизины пальцы, продолжавшие сжимать тонкую веточку, и как она перехватила острый, как пика, ствол соседней елки, ничего хорошего не сулило.

— Он же думал, что это не я, а ты на кладбище ходила. Алкаш ваш местный. Бежал за мной, придурок, орал, что всем расскажет, что я ведьма. Зачем мне свидетели? Только и надо было, чтоб ритуал сработал. Источник вернулся бы ко мне, а ты высушенная, мертвая лежала бы дома и все. Хорошо, что лопата с собой была.

В одну секунду случилось сразу все. Ольга выдернула остов и замахнулась в сторону Лизаветы, а Лиза просто оступилась от испуга и спиной со всего маха упала на торчащие острые обломки волшебного леса. Елки, сбросив ненужные уже ветки, как маскировку, острыми кольями прошили насквозь невесомое тело сновидицы, как будто ждали только ее. Боли не было, только кровавые кончики белых стволов, как рыбьи кости из груди. Лиза захлебнулась соленым потоком, хлынувшим изо рта. Попыталась вдохнуть и вспомнила, где видела такие рубахи. На Ольге был саван. Опять все перепутали.

Крови было слишком много. Лиза все еще не чувствовала боли, но отлично ощущала, как сквозь спину прорастают корни, казавшихся мертвыми елок, как простреливают тело юные отростки побегами, еще больше пришпиливая ее к поверхности. Вокруг нее стремительно разливалась красная лужа, не смешиваясь с землей, не впитываясь, будто ртутное озеро.

Ольга, отбросив бесполезную деревяшку, упала на колени, то неумело пытаясь зажать ладонями раны, то начиная трясти Лизу с криком:

— Не умирай, не оставляй меня здесь!

Сознание уплывало. Тени, картинки непрожитого мешались с реальными воспоминаниями. Вот она маленькая девочка в гостях у деревенской бабки. Рассадила коленки и ладони, упав с березы, ревет на крыльце, размазывая юшку по лицу.

— Что кровь запирает, то и открыть может. Смотри, какая у меня красота имеется. Ты подержи, а я коленочки промою. Не бойся, это не больно. Держи, держи, детка, потом оботрем.

В руки опускается блестящий кулончик. Откроешь крышку, а там часики тикают, как сердце у котенка. Все слезы прошли моментом. Лизонька сжимает ладошку с маленьким серебряным чудом внутри и закрывает глаза. Вот тут в темноте век в бескрайней пустоте летит переливаясь ее мирок, похожий то на мыльный пузырь, то на прозрачное светящееся яйцо без скорлупы. К нему горсткой пузыриков меньшие миры приклеились. Красивые, бликами играют изнутри, как светлячки безлунной ночью. Стенки тоненькие, прозрачные, корешками друг к другу пришиты. А внизу мертвый камень прилип, на ниточках-корнях держится. Тянет за собой, взлететь не дает. Вот-вот лопаться начнет вся гирлянда. В камне, как косточка в вишне, сидит Лизонька и коленку разбитую трет. Лопнет большой пузырь, и остальным не поздоровится. Страшная сказка, другую хочу.

Земля треснула внезапно, как перезрелый арбуз. Под Лизаветой просело пятно с вытекшей кровью, и тут же вокруг зазмеились трещины во все стороны, расширяясь и обрушивая в провалы целые пласты закостенелой земли. В рушащемся мире поднялся ветер, завыл, обращая в облака пепла все вокруг, и страшно кричала Ольга, стараясь удержаться и не выпустить руку Лизы из своей. Островок, напитанный кровью и связанный корнями и ростками вечного леса, стремительно падал и одновременно оставался единственной точкой опоры в какофонии хаоса. Навалилась огромная тяжесть воздуха, давления, будто силы гравитации не хотели отпускать окровавленную добычу, желая утащить за собой. Со звуком лопнувшей струны проснулась боль, дернула Лизу сотнями крючков, как рыбу из воды. Каждая клетка ее кричащего и извивающегося тела была пронизана этим обжигающим проникновением. Последний целый кусок мертвого мира рассы́пался прахом прямо под двумя телами, сцепившимися как сиамские близнецы в невесомости, в облаке красных капель.

Лизавету, окровавленную, потерявшую всякое человеческое обличие от разрывающей, выворачивающей наизнанку боли, впечатало в мглистую преграду одновременно с Ольгой в ту же секунду или миллион лет спустя. Время потеряло свою власть: замедлялось, закручивалось водоворотами, прыгало из прошлого в будущее, не утруждая себя подсчетами. Серый туман укутал одеялом, залечил раны, принял сновидицу в мягкие материнские объятия небытия. Она парила, купалась в серебристых потоках, впитывая как младенец молоко, силу и саму суть, границы своего мира.