— Опоздали мы Милка. Нет тут больше никого. Ушла наша бабушка.

Горькая эта правда острым комком распирала грудь, не давая вздохнуть. Милка слизывала шершавым языком соленую воду, что текла из глаз, а Лиза все пыталась протолкнуть хоть немножко воздуха, судорожно цепляясь за мягкую намокшую шерсть подруги.

Не осталось ни вещей на память, ни самой памяти в этом месте. Ушедшее ушло, скоро и дом начнет рассыпаться в серый пепел, отпуская на свободу Лизино горе и не остается ничего. Вздохнула государыня печь, с осыпавшимся куском штукатурки на пол пошатнулся расколотый бок, выводя из оцепенения и намекая, что живым тут не место. Милка потянула хозяйку из дома. В Лизиной ладони медленно оседали пылью серебряные часики. Последний привет от бабушки, которую она и наяву проводить по-человечески не смогла.

На границе засушенных елочек ее и нашел Лексей Борович. Как вышла из дома, так и сидела, невидящим взглядом упершись в рассыпающийся песочным куличиком бабушкин дом. Все кругом, куда хватало глаза подернулось мелкой пылью, оседающей на самой Лизавете и химере серой кисеей. Леший без лишних разговоров подхватил одной рукой сновидицу, а второй Милку и выдернул землю из-под ног, развернув обеих лицом в здоровый зеленый, колючий ельник.

— Это чего удумала? Последнюю хранительницу с собой уморить? Ушла Маланья, а тебе значит путь свой торить время пришло. Мертвым память — живым боль. Ты поплачь, поплачь. Вода душу моет. Она теперь совсем свободная стала. Вороний век долог, может и свидетесь когда, да не узнаете друг друга.

Лиза очнулась внезапно, рывком, как будто поднялась с немыслимой глубины с горящими огнем легкими, на последних каплях кислорода. Распахнула глаза, вдыхая такой сладкий, болезненно острый воздух своей спаленки наяву.

Там во сне хозяин леса сначала пытался словами утешить рыдающую девушку, рассказывал, что сухую ветку к живому дереву прирастить никак не получилось бы. Так и Маланьин мирок елочками, да корешками не удалось бы удержать надолго. Другая ей дорога была, задержалась на минуточку, чтоб внучку науке подучить, да попрощаться по-человечески и ушла, как всякий уходит. Сама ушла, да своих забрала.

— Да в том-то и дело, что не попрощались мы с ней. Не могла она вот так меня бросить! Убили, убили бабушку. Часы украли, в могиле закопали и разрушили, все что она создавала, все разрушили, — не слушая уговоров выла Лиза, вцепившись в густой мох подлеска, как будто пытаясь удержаться на плаву, не дать себе провалиться в это безграничное отчаяние.

— Вот еще, глупость какая. Не слыхал о таком колдунстве. Где ж видано, чтоб безделушкой, фигулинкой могли от древа целый мир оторвать. Это придумки все бабьи, просто время ее пришло, — погладил шершавой рукой по волосам леший, на бок уложил под елочкой, мох взбил кругом, как гнездом вокруг страдалицы. — Спи Лизанька, во сне засыпай. Смерти нет, времени нет, все сон. Не утешение, так забвение прими, не рви сердце. А прощаться она никогда не умела. Гордая.

Положил ладонь на висок и легонько толкнул Лизу еще глубже в мох, в сон во сне. В темноту, пронизанную лесным духом, опустил в самое сердце возрожденного леса. Ей снилось как корни раздвигают влажную землю, как гриб зреет под прелой листвой, снилось нежное касание усиков молодой земляники и шелест травы под ветром. Лиза спала, вместе с деревьями, вспоминая холодные осенние сумерки и бледный отблеск зимних рассветов в ожидании весны. Она таяла вместе с сугробами и поднималась живительными каплями от корней до самой вершины, распускалась клейкими почками во славу вечной повторяющейся жизни.

— Смерти нет, — шептали сухие травы, отдающие свои семена земле и поваленное дерево зеленело мхом, питая пронизывающие нити грибниц и целые города муравьев. Вечный круговорот медленно прокручивал планету, возвращая утраченное в другом воплощении, раз за разом.

— Лиза, вы плачете? Лизавета Петровна, может болит чего или сон страшный приснился?

На кровати рядом с вынырнувшей из самых глубин Лизаветой сидела Васька, держала горячей маленькой ладонью руку, не давая провалиться обратно. Придерживала за плечо, заглядывала в глаза, утирала, катящиеся по щекам слезы. Мерно урчал на одеяле черный меховой комок, щурил желтые глаза, одобрительно поглядывая на Василису.

— Меня бабушка учила, если сон плохой приснится говорить: «Куда ночь, туда и сон» и обязательно подушку перевернуть, чтоб не сбылся. Давай водички может выпьешь и подушка, смотри, уже вся мокрая, может перевернем?

От упоминания Васькиной бабушки и знакомого приговора, чем Лиза сама спасалась во времена московских кошмаров, слезы хлынули с новой силой. Наверно тут был виноват эффект попутчика, когда малознакомому человеку готов довериться больше чем близкому, а может наступил тот предел, когда больше нет сил молчать. Раскрыться за каплю простого человеческого сочувствия, плюнув в лицо подозрительности, недомолвкам этим с чужими тайнами. Путаясь и повторяясь, захлебываясь текущим носом вывалила на Василису всю свою историю, как на исповеди. Так, наверно, выходит гной из застарелой воспаленной занозой ранки, стоит немного нажать.

Васька только глазами хлопала. Слушателем она оказалась внимательным и заинтересованным. Большой талант не перебивать рассказчика, позволить выговориться живому неравнодушному человеку.

Хлопнула входная дверь. Лиза вскинулась на полуслове, перепугавшись сама не зная чего.

— Это наверно дед с Ваняткой. Мы тебя утром на кухне нашли, за столом. На кровать уложили, я осталась, а Ванька пошел с дедом к козе. У него сегодня выходной, думали отснять по-быстренькому материал, а потом в город смотаться. Я сейчас им скажу.

Молча замотала головой, вцепилась в Васькину руку. Шаги были не дедовы, тяжелые как в давнем, забытом сне. Глядя на расширившееся Лизины глаза и Василиса притихла мышкой.

— Хозяева, есть кто дома? Дверь открыта. Василь Акимыч, Лизавета Петровна?

Голос участкового Лиза узнала, но выходить зареванной, встрепанной, с красным текущим носом и опять нырять в дрязги деревенского расследования не было никаких душевных сил. Дойдет до их дери — тогда и поговорим.

Участковый обстучал о коврик сапоги и похоже дальше дедовой половины не пошел. Там, судя в полным страдания вздохам, пытался привести себя в вертикальное положение Лизин юрист. Заскрипел отодвигаемый стул, кто-то смачно выматерился вполголоса.

— Да, неаккуратненько ты Брониславович. С виду мужик крепкий, а тут вон чего. Давай-ка я тебя в баню к мужикам подброшу. Строители наши уже растопили, я мимо ехал — зазывали на парок. Чего тут опухшей рожей светить. Из похмела у хозяев небось одно молоко, да водяра контрафактная.

Что ответил Вениамин за толстыми стенами было не слышно. Это полицейский голоса не понижал, а может сам по себе громогласный был от природы. Васька сделала страшные глаза, показав подбородком на дверь, но Лиза опять замотала молча головой. Мужики шебуршились за печкой. Может уйдут и Лиза сможет привести себя в порядок без свидетелей?

— Да нету никого. Может по хозяйству пошли. Да не дергайся ты. Вернешься и поговорим. Этот припадочный башкой тюкнулся вот и отключился. Баба его заявление забрала. Водку вашу тоже никто в протокол не вносил. Я ж без понятых ее изымал, так припугнуть. Думал ты шутишь, что улики изьять собрался. Сдалась мне твоя Лиза вместе с дедом. Герой мля. Давай уже собирайся. Разговор есть. Попаримся, там и порешаем. Выходной на дворе.

Шаркая и цепляясь за скрипнувшую дверь поверженный вояка вместе с сопровождением выполз на крыльцо опять хлопнув дверью. Только Барбос лениво тявкнул на прощание. Василиса выглянула в окно, осторожно отодвинув шторку.

— Уехали. Ты думаешь он тоже замешан? Ну Виталя понятно — говнюк тот еще был, но Вениамин ваш точно не мог. Он же за тебя горой, я же видела как он на тебя смотрит, как на икону ожившую. Хотя знакомство это ваше. Странно, да? Как будто специально все подстроили. Нужен тебе был юрист — вот и он.