Я же не могу оставить все, как есть. Скрывая улыбку, подхожу к столу и беру яблоко. Откусываю сочную мякоть, в этот момент входная дверь хлопает за спиной Адриана, перевожу взгляд с Охры на Дейла. Они молчат.

– Вы что… – начинаю я, но мне не суждено произнести вопрос полностью.

Охра начинает трещать, не умолкая, говорит обо всем, о чем только было можно и нельзя, а щеки ее тем временем настолько красные, что на них можно было бы приготовить яичницу. Не из яиц Дейла, разумеется, но он как будто и не против подкатить их к няне-сердцеедке. Дейл же открывает рот, потом снова его закрывает.

– Ладно-ладно, – причитаю я, вскинув ладони. – Я поняла вас.

Ухожу к себе и закрываюсь. Так я чувствую себя в большей безопасности.

Охра и Дейл? Кто бы мог подумать? Мне не следовало лезть к ним, но я не сдержалась, мне хотелось понаблюдать за их реакцией. И она была примилейшей.

В груди становится тепло. Я рада что кто-то в этом мире имеет шансы на счастье. Может, у них что-нибудь и получится.

Еще пару раз откусив от яблока, скидываю с себя уличную одежду и ложусь на кровать. Из-за бессонницы не ожидаю, что силы сна утащат меня к себе так неожиданно, но это происходит за пару мгновений, и я погружаюсь в мир грез.

Темно-зеленый внедорожник отъезжает от больницы в девять часов вечера. Солнце только-только скрылось за горизонтом, но былая духота оставила после себя приятный след в виде дуновения легкого ветерка. Именно он забирается в салон через приоткрытое окно и треплет мои остриженные волосы. До сих пор не могу ужиться с мыслью, что их нет. Непривычно.

Дейл сидит за рулем, Адриан рядом с ним, а мы с Миллиган на заднем сиденье. Мы забрали доктора от больницы, она трясущимися руками погрузила две сумки в багажник и села возле меня, бледная и испуганная.

Никто не нарушает тишину, пока мы находимся под защитой стен Салема. Как бы я ни пыталась считать этот город домом, он таковым для меня все же не стал. Я держалась за Оливию, но… Теперь и мамы нет, как и нет желания сюда возвращаться. Если собрать все воспоминания из этого города, то окажется, что из многотонного грузовика я наскребу пару ложек приятных моментов. Все остальное – боль, потери, страх и одиночество.

Бросаю взгляд на Адриана, вот он стал мне родным, только из-за наличия таких людей и стоит возвращаться в Салем.

Доктор с непреодолимой тоской смотрит на исчезающие из вида дома за окном. Тишина давит и нервирует. Чувствую напряжение, которое хочется развеять, поэтому поворачиваюсь к Миллиган и пытаюсь завести непринужденную беседу. Раньше я не страдала этим, но времена меняются, может, стоит и себя изменить? Стать более общительной, того смотри, и подруги появятся.

– Вы никогда не выезжали из Салема? – спрашиваю я.

Скорее всего нужно было улыбнуться и сделать более милый голос, да и подача должна быть иной, чтобы завязать непринужденный разговор. Раньше, во времена фермы я умела отлично притворяться, а сейчас будто разучилась. Вопрос прозвучал, как претензия, будто я против того, чтобы доктор ехала с нами. На самом деле я рада, что она рядом. Порой у меня возникают идиотские вопросы, на которые может ответить только она.

– Нет, – еле слышно пищит доктор.

Миллиган примерно лет тридцать. Темные волосы зачесаны в тугой высокий хвост, черты лица приятные, мягкие, женственные. Тонкие пальцы нервно теребят край легкой ветровки.

– Тогда зачем согласились? – продолжаю я, все же сумев обуздать подачу, и спрашиваю вполне дружелюбно.

Миллиган оборачивается так резко, что ее хвост шлепает мне по лицу, стирая нарисованную улыбку и заставляя прикрыть глаза.

Отвечает за нее Адриан:

– У доктора не было выбора, она несет ответственность за будущее семьи Куин и понимает, насколько важно находиться при тебе.

Миллиган только кивает, и мне кажется, что в этот момент она корит себя за то, что оказалась первым гинекологом, которого нашел Огли. Перевожу внимание на зеркало заднего вида и встречаю там напряженный взгляд Адриана, он отрицательно качает головой, я хмурюсь. Около пяти минут уходит на то, чтобы догадаться, почему Адриан ответил за Миллиган и отчего та находится в глубоком унынии. Где-то на подсознании доктор понимает, что больше не вернется в Салем… Если она увидит город Брайана, тот никогда не отпустит ее. Не оставит свидетеля в живых. Еще раз смотрю на профиль Миллиган и отворачиваюсь. Не видать мне подруг. Не в этой жизни.

Не хочу думать об этом. Не буду корить себя за превратности судьбы и чужие решения. Главная задача – спасти детей и убрать Элли и Поула. Все остальное вторично.

Едем на протяжении трех часов, тьма сгущается, теплый ветерок из открытого окна становится зябким. Адриан постоянно переговаривается по рации. На данном этапе нас сопровождают не только мутировавшие, но и люди из Салема. На четвертом часу, они разворачиваются, а мы продолжаем путь. Кажется, что пару раз я вижу мутировавших, мелькающих по ту сторону стекла. Стоит телу появиться между деревьями, мгновение, и оно исчезает. Какие у человечества шансы против мутировавших? Нулевые. Только сейчас я понимаю, что, если бы мутировавшие захотели отнять у нас мир, то сделали бы это еще задолго до моего рождения. В их силах уничтожить всех. Они быстрее, сильнее, выносливее и почти бессмертные. Их навык общаться между собой перекрывает все вышеперечисленное. Им не нужны рации, чтобы окружить город, пробраться в него и перегрызть всем глотки.

Они уникальны, смертоносны и непомерно сильны.

Все эти десятки лет, онипозволяютнам жить…

– Адриан? – окликаю я. Наши взгляды снова встречаются в зеркале. – Сколькосопровождающих?

– Пятеро.

Киваю и снова перевожу внимание за окно. Даже эти пятеро могут захватить целый город, стоит им только захотеть. Почему они так лояльны к людям? Из-за воспоминаний о человеческой жизни? Из-за того, что они не зло воплоти? Или у них есть более веские поводы оставить нас в страхе топтать планету?

Рация молчит, благо Адриану нет надобности ею пользоваться, он общается с мутировавшими ментально. Если бы что-то было не так, мы бы уже об этом узнали. Понимание этого дарит спокойствие. Доктор спит, периодически, на особо непреодолимых кочках, ударяясь лбом о дверь. Адриан внимательно сканирует местность перед машиной. Дейл молча едет вперед. Я перебираю мысли, словно отделяя чистое белье от грязного, и один черт все белье в итоге скомкано и закинуто в одну корзину.

Опускаю ладони на живот и мысленно обещаю детям, что мы никогда не попадем в руки Элли, а если попадем, то их отец отрубит эти самые руки по плечи. Он сможет. Более того, сделает это с удовольствием.

Всю ночь я не могу заснуть. Несколько раз пытаюсь, но бесполезно. Мысли кружатся роем пчёл, и как бы я от них не отмахивалась, они преследуют неустанно. Но из-за бессонницы удается увидеть рассвет. Дух захватывает. Несмотря ни на что, новый день начинается, и в лучах восходящего солнца он прекрасен.

Останавливаемся, чтобы заправить машину из канистр, которыми занята большая часть свободного пространства в багажнике. Выходим наружу, ведь размяться не помешает. Мы остановились посреди леса, гдеслишкоммного красного. Он мутировал сильнее, чем мне доводилось видеть раньше. Некоторые деревья не просто имеют красные листья, у них даже стволы и ветви алые. Жутко и завораживающе. Никаких звуков природы нет. Ни стрекотания насекомых, ни шуршания грызунов, бегущих прочь, только легкий однородный шелест кровавой листвы. Даже птицы тут не летают. Эти деревья сожрали всех, кто посмел к ним приблизиться.

– Эти земли больше не принадлежит людям, – говорит Дейл, остановившись немного позади меня. – Когда мы бежали после взрыва, то чуть не умерли в этих лесах.

Не оборачиваясь к нему, продолжаю разглядывать окрестности. Представляю, как раненые, но желающие жить молодые люди бегут в неизвестность, кто-то из них не добирается до скрытого от мира оазиса и погибает от ранений или ловушек мутировавшего леса.