— Я сама мало, что понимаю. Только чего забрезжит, то сразу наваливаются новые проблемы.

— Я ж говорю самоучка она, только в силу входит. Глядишь годик, другой и людей со скотиной начнет лечить, как Афанасьевна покойная.

Дед своими комментариями рушил всю легенду. То она не в чем не замешана, а тут здрасьте — ведьма самоучка. Понял видно, что зря влез, нахохлился, замолчал, только борода возмущенно торчит.

— Я крещенная вообще-то. В церковь хожу, ходила. — Оправдываться непонятно в чем было глупо, но уж больно взгляд у батюшки стал суровым. Как бы до костра дело не дошло. Не смотри, что век высоких технологий на дворе, сожгут и не почешутся.

— Не бойся Лизавета, мы за тебя поручились. Нет зла в тебе, а таланты человеческие все от Бога. веришь ты в него или нет. — На плечо легла тяжелая рука Иваныча. Как стена за спиной встал, не сдвинешь. Этот в обиду не даст. Даже батюшка пригасил свой пламенный взор, соглашаясь со строителем.

— Вы бы в заимке поискали, где мы Витька поймали в лесу. Может у них там схорон был? — Лиза подняла глаза вверх. Решение подкинуть всплывшую подсказку пришло внезапно. Хоть чем-то откупиться от подозрений. Матвей Иваныч вопросительно поднял бровь и перевел непонимающий взгляд на батюшку.

— Икону пропавшую вы везде искали, а там нет. Поджигатель этот не зря же с краеведом таскался, а потом куда они ее еще могли спрятать, не закопали же.

На том и разошлись. Одни в свой чудо дом на колесах, а другие всем составом за калитку и на отдых. Про исчезнувшего с кладбища Инвара Лиза вспомнила только, когда спать ложилась и пыталась собрать разлетающиеся вороньим граем мысли в кучку.

Дед уже давно ушел на свою половину, а Лиза все сидела за столом. Крутила в руках возвращенные батюшкой часики на цепочке. Отец Сергий при выходе, смущенно полез в карман и протянул салфетку с находкой. Очищенные от кладбищенской земли, не работающие, как и прежде, они показались ей холодными и немножко влажными.

— Точно ваше? Я их святой водой окропил, поможет ли нет, но хуже не будет.

— Точно мое. До свидания и спасибо.

Стоило бы опять вызвать участкового, заявить о пропаже и о находке, но Лиза отказалась наотрез. Нечего ей было полиции рассказывать. Тот, кто залез в ее спальню не обогатиться хотел, а по-другому навредить, да и кроме часов ничего не пропало.

— Пропало, все пропало и не нашлось, — прошептала сама себе растерянная сновидица.

Холод могильный вчерашней ночью, что пришел в дом и никак не желающие согреваться часы в ее озябших руках. Ощущение близкой потери, как свистящей черной дыры в стене за спиной. Этот деревенский домик куда она сбежала от ночных кошмаров и пустой жизни уже никогда не будет надежным убежищем как раньше. Кто-то же смог пробраться пока их не было, обойти собаку и охрану в сенях. Кто-то достаточно близкий, чтобы пустили в дом, может даже чаем поили, пошел на кладбище и закопал единственную память от бабы Милы.

Лиза перебирала знакомые лица, поименно друг за другом, теряя веру в каждого из них. Любой мог спокойно обокрасть ее спальню. Ничего не запиралось, не пряталось — заходи и бери. Идти спать, проверять страшную догадку, что скреблась одинокой веткой в кухонное окно было выше Лизиных сил. В оскверненную спальню вообще заходить не хотелось. Это она при мужиках сегодня себя раздраконила, а сейчас до дрожи боялась даже дверь в спальню открыть. Так и задремала на табуретке, уткнувшись лбом в сжатые кулаки на столе.

Сонная одурь навалилась, насильником из-за плеча. Холодные щупальца тумана давили, лезли в рукава, за шиворот, обнимали промозглой жутью. Лиза отмахнулась сжатыми в руках часиками на цепочке и замерла. Не было привычного дома с козой-химерой, вечного полдня, калитки и забора, верха и низа, только стылая хмарь кругом. Казалось, что она тонет, уплывает в ней все глубже и дальше, не смея вздохнуть и одновременно боясь пошевелиться, проснуться, потерять последнюю призрачную надежду все исправить.

— Меее, — разнеслось далеким эхом. В этом безвременье звук расходился кругами по воде, слышался отовсюду, нарастая, сбивая с итак потерянного направления. Казалось, что Лиза сама превратилась в огромный колокол, что раскачивается и вибрирует бронзовым своим полым туловищем от легкого касания била.

— Хозяйка, хозяюшка! Да, что ж за горе такое навалилось на нас. Зови ее громче, может хоть тебя услышит!

Прохор тряс Лизавету, раскачивающуюся на табуретке тряпичной куклой. Истошно орала химера над самым ухом, пихая под локоть теплым носом и окончательно лишая равновесия.

В себя Лиза пришла банально свалившись на пол под лапы Милки вместе с развалившейся под ней мебелью.

— Ох ты горюшко! Святые оладушки! Ушиблась ласточка? В себя кажись пришла. Та это я сейчас мигом. Вот молочка глотни, просветлеет.

Обливаясь, захлебываясь белым холодным молоком Лиза жадно глотала, боясь опять провалиться из сна в межмирье. Казалось, что все вокруг плывет серой дымкой, меняет понемногу очертания и обопрись посильнее о широкие плахи пола — рука беспрепятственно пройдет сквозь, утянет за собой в небытие.

Милка фыркала сверху, дышала горячими вздохами, согревая затылок и плечо. Терлась, как большая крылатая кошка, радуясь возвращению блудной хозяйки. Надо было вставать, идти из дома и пробовать добраться еще раз. Баба Мила могла рассчитывать только на Лизину помощь. Никто другой не дозовется, да и не откликнется она на чужого.

Опираясь на стол и подставленное вовремя крыло химеры сновидица начала поднимать себя сначала на колени, а потом на подгибающиеся, ватные ноги. Лизавету шатало на такой высоте, хотелось просто лечь, упасть обратно, подождать, когда стены, пол и потолок перестанут изгибаться и просвечивать серым маревом. Хотелось отвернуться и заснуть по-настоящему, без сновидений и никому не нужной мистики, но вот получился первый шаг, потом второй. Милка прижимала Лизу к стене, не давая сложиться сломанной стремянкой. За спиной заламывал руки и причитал домовой.

На крыльцо Лиза выходила уже сама. Было острое ощущение, что она отсидела до судорог всю свою нижнюю часть туловища. Злые, огненные мурашки бежали по ногам от ступней вверх при каждом движении, заставляя шипеть от горячей этой пытки.

Испуганные козлята прижались к перилам крыльца. Дверь бахнула, распахнувшись во всю ширь, приняла на себя вес падающего тела. Выровнялась, отдышалась. Осталось преодолеть три ступени вниз и дойти до калитки. Лизавета никогда не считала себя способной на героические поступки. Ей проще было отступить, спрятаться, переждать тяжелые времена, но поднималось что-то внутри, толкая, не позволяя даже подумать от слабости и бесплостности ее самоубийственного похода. Она бы ползком доползла, если б ноги отказали. Ей туда было надо.

Милка казалось приросла к хозяйке. Была б ее воля, закинула б на спину и домчала за миг, но упрямая человеческая девчонка только, что и позволила идти рядом шаг в шаг, прижимаясь к бедру и придерживать распахнутыми крыльями от падения.

В калитку инвалидная команда входила полубоком. Лизавету на последних метрах повело непослушными ногами в сторону. Только и успела ухватиться одной рукой за столб, а второй за Милку. Бабушкин мостик через небытие услужливо подтолкнул босые пятки шершавым бревнышком, не дал соскользнуть с края.

Знакомый двор был пуст и заброшен, как будто и не гоняли Лизавету тут полотенцем. Покосившийся забор висел на высохших до стеклянного звона елочках. Белые, без коры и хвои веточки похрустывали тонкими птичьими косточками под ногой. Серая пыль на крыльце, прахом, золой скручивалась небольшими смерчами по тропинке. Ни травинки во дворе. Пустой, остывший, брошенный дом с треснувшей по всей высоте печью и никого.

Лиза опустилась на скамейку у окна, не боясь испачкаться вездесущей этой пылью, что забралась вслед за ними в дом.