После пятилетнего возраста наступала вторая фаза, там уже не было лекарств, там были пытки. А все из-за того, что ученые решили, что сила у мальчиков проявляется только под соусом физической боли, благодаря адреналину и его выбросу в кровь. Как только рана затягивалась, они наносили новые и отправляли нас на бои. Бои между собой. Я как сейчас помню этот бетонный ринг, который было невозможно отмыть от крови, она пропитала покрытие, витала в воздухе. Смысла в этих боях я не понимаю до сих пор, скорее всего мучители так развлекались, делая ставки и играя с небывалым азартом. Те, кто доживал до двенадцатилетнего возраста, отправлялись наружу и имели честь сразиться с мутировавшими во имя Ротона, Дэйли и Салема. Мы не знали этих городов, но умирали за них, нас калечили, мы учились бою уже на улице. Мы не имели права бежать от опасности, как это делали те, кто привозил нас на растерзание мутировавшим.

– Но это ведь просто дети, – шепчу я, преодолевая мысли, что этими самыми детьми были Адриан, Брайан и множество других. Вся моя недавняя злость на них улетучилась, не оставив и следа.

Брайан награждает меня безразличным взглядом.

– Для них мы никогда не были детьми, мы были оружием, которое не стало работать так, как им было необходимо. Никто из нас не стал особенным и дара не проявил, но они убили в нас все человеческое. Я не помню, как попал туда, но помню, как сбежал.

Холодность и жестокость Брайана заиграли новыми красками. И сейчас, уже в который раз я смотрела на него совершенно по-другому. Он просто не может быть нежным или ласковым, он никогда в детстве этого не видел. Не испытывал. У него не было примера.

Сердце сжалось так, что я почувствовала его скрип.

– Как? – спрашиваю я, позабыв, что в кабинете мы не одни.

– Мне было четырнадцать. Я уже два года как выходил с военными на поверхность и участвовал в отлове и убийстве мутировавших. Мысли сбежать и не возвращаться, преследовали меня каждую вылазку, но нас растили с той мыслью, что мы станем теми, кто очистит мир от мутантов, что мы важны и ценны. Обратного никто не говорил, и тяжело было перестроить свой подростковый мозг на другую волну. В тот раз мы защищали Дэйли от атаки мутировавших и впервые после этого меня пустили в город. Из подопытных был только я. Я увидел, что не все живут в пыточных, что есть города, которые функционируют совсем иначе. Но больше всего меня удивил вид мальчика. Он таскал мешки из машины в оставлял по одному на пороге каждого дома. На нем не было футболки, и я не увидел на его теле ни одного шрама. Он был чист.

Вот откуда у него столько шрамов. Единственное, что мне хотелось сделать в этот момент, это встать со своего места главы города, обойти стол и обнять Брайана. Я знаю, что ему это не надо, но я до боли в сердце хотела это сделать и даже начала подниматься со стула, но он еле заметно отрицательно покачал головой, и я опустилась с небес на землю и вспомнила, что кроме нас тут был еще и Адриан. И если он хотел заговорить нам зубы, то у него это получилось.

– И ты понял, что они вас используют.

– Да. Я вернулся в пыточную, но никому ничего не рассказал. Я думал, думал слишком много, решал, что делать дальше. У меня были подозрения, что если я расскажу кому-то из братьев о том, что снаружи есть города, где люди живут не под гнетом, что кроме мальчиков есть еще и девочки, что еда это не только галеты, то мне никто не поверит и разболтает кому-то из тех, кто больше десяти лет стоял над нами и выдрессировал, как собак.

– И что ты сделал? – с волнением спросила я.

– Ничего. Я выезжал с ними еще трижды и бывал в Дэйли. В то время Элли, глава города, была моложе, она никогда не обращала внимание ни на кого, кроме ученых и главного лейтенанта. К счастью, она меня не запомнила. В последний раз подъезжая к подземелью я знал, что буду делать.

– Тебе было всего ничего.

– Да. Но мы никогда не были детьми. Ни в пять, ни в семь, ни в двенадцать. В машине, в которой я ехал назад в ад, было трое, не считая меня. Взрослые сильные военные, которые не ожидали, что на подъезде к пыточной я нападу на них. Это были первые люди, которых я убил. Мое наблюдение в течение почти двух лет помогло. Я знал все лабиринты пыточной, как свои пять пальцев. Знал, что, чтобы войти внутрь и выйти, нужно приложить отпечаток пальца и считать сетчатку глаза. У меня было мало времени, позади ехали еще четыре машины, набитые военными. Одному из тех, кто ехал со мной, я отрубил руку и вынул глаз, вошел в пыточную, увешанный оружием и вывел семьдесят два подопытных. Мы сбежали.

– Они тебе поверили?

– Я нашел аргументы, – расплывчато ответил он.

– Но куда? Куда вы побежали? – спрашиваю я, и в голове постепенно собираются пазлы. Крис говорил, что видел в Дэйли не гильотину на площади. До этого разговора я даже не задумывалась о том, при каких обстоятельствах он вообще мог быть в Дэйли.

– Об этом мы не думали. Дейл однажды подслушал, что в возрасте шестнадцати лет, а это последний рубеж, когда у Каролин могут проявиться способности, нас удаляли. Многим из нас на тот момент было почти шестнадцать.

Крис рассказывает обо всех этих ужасах с совершенно непроницаемым лицом, словно говорит о погоде, а не о том, что пережил. Теперь мне понятна преданность Дейла, он был одним из этих несчастных мальчишек.

– Удаляли? – переспрашиваю я.

– Убивали. Мы знали слишком много, на наше содержание уходили продукты, одежда, медикаменты и прочее.

– Так. Подожди. С самого детства вы жили с этими людьми, а в шестнадцать вас убивали?

– Да, именно так я и сказал.

Боже, если бы я знала, с какими людьми встречалась на конклаве, я бы бежала оттуда еще быстрее. Это настолько бесчеловечно. Элли, милая женщина, которая помогает людям, создает лекарства и поставляет пенициллин в города практически безвозмездно, на самом деле изверг, издевающийся над детьми.

– Как нам известно никакого дара, иммунитета или способности не возникло ни у одного из воспитанников, – заканчивает он.

Значит, убили всех. Ужасно.

– И как вы жили? Где сейчас эти семьдесят два человека?

У меня слишком много вопросов, они валяются кучей у меня под ногами, и я вытягиваю первые, что попадаются под руку.

– Пыточных было три, это мы узнали позже. Итого нас оказалось больше ста пятидесяти человек. Подростки, которые не умели ни читать, ни писать, ни коммуницировать с внешним миром. Мы умели только выслеживать мутировавших и бояться тех, под чьим крылом жили.

– Мне жаль, – шепчу я.

– Нас не надо жалеть, мы выжили, – твердо произносит Брайан.

– Но как? Это невозможно. Когда я оказалась за пределами фермы, не сосчитать, сколько раз я могла умереть в первый же день.

Воспоминания о тех сутках в лесу посылают табун колючих мурашек по коже.

– Блуждали по окрестностям, а когда нас начали отлавливать, то ушли в места, о существовании которых даже не подозревали. Охотились, рыбачили, но на этом мы не могли долго протянуть, нас было много, мы были дикими подростками. Про дисциплину и говорить было нечего. Мы начали грабить города, о существовании которых узнали после пары посещений Дэйли.

– И продолжаете до сих пор, – напоминаю я.

– Да.

– И куда вы несете награбленное?

– Этого я тебе не скажу, – говорит Брайан таким тоном, что любые вопросы в этом направлении больше никогда не будут произнесены. Он переводит внимание на Адриана. – А теперь ты расскажи мне, почему жив, можешь разговаривать, хотя после заражения прошло много времени?

– Я уже говорил, что меня спасли люди Элли.

– С чего ей тебя спасать?

– Они вроде бы ладили на конклаве, – замечаю я, смотря на Брайана.

Он бросает на меня короткий взгляд и спрашивает:

– Ты думаешь, этого достаточно, чтобы спасать кому-то жизнь?

Я не знаю, что ответить, да этого и не требуется, Адриан говорит:

– Смотрю, вы тоже ладите. Неожиданно.

– Вполне ожидаемо, – замечает Брайан. – Не уходи от темы.