[ЛУЧ: ВОДА МОРСКИХ ГЛУБИН ПОД ДАВЛЕНИЕМ. АБРАЗИВ: СОЛЬ.]

[ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: МЕНЕЕ СОТОЙ ДОЛИ СЕКУНДЫ.]

Я узнал этот принцип, и меня передёрнуло. Так в моём прежнем мире режут сталь: водой с песком под таким давлением, что струя проходит сквозь лист толщиной в ладонь. Только там вода шла по тонкой трубке, а здесь её давило дно океана, которое Левиафан носил в себе столетиями.

Пыль медленно оседала на мостовую, а там, куда она падала, проступала соль. Через всю площадь, от того места, где стоял Кремень, до стены Дворца Грифонов, тянулась мокрая полоса рассола, а в самой стене зияла ровная сквозная прорезь, через которую был виден внутренний двор и чей-то фонарь.

Клевец упал на камень. Рук на рукояти уже не было, звон металла о мостовую оказался единственным звуком на всей площади.

Сердце гиганта ударило.

Кто-то ещё хочет сказать?

Никто не побежал. Я видел, как женщина у стены дёрнулась было к переулку и тут же застыла, потому что видимо поняла то же, что понял каждый: бежать тоже значит быть против этого гиганта. Седая на крыше портика очень медленно убрала клинки за спину и опустила руки на колени ладонями вверх. Старик с сухой рукой сел на мостовую, словно у него подломились ноги, и сидел, глядя на клевец.

Лейв побелел. Его правая рука сама легла на перевязь с ножами, но он тут же отдёрнул её, будто обжёгся, и спрятал за спину. Я видел, как его тугой Ветер рассыпался на клочья.

Брок стоял рядом со мной и не шевелился. Огненные жилы у него на шее сжались так, что Ци почти не текла. Потом он облизнул губы.

— Надо бы, ребята, помолчать, — сказал он еле слышно. — Надо бы нам всем помолчать.

Сердце гиганта ударило снова, но слов не принесло. Брок постоял ещё мгновение, и я увидел, как у него меняется лицо. Сначала у него поползли вверх брови, потом рот растянулся в простодушной ухмылке, а плечи опустились так, что он стал ниже ростом и шире. Этого человека я знал. Болтливый деревенский мужик дядюшка Горн когда-то провёл нас на Юге мимо трёх патрулей.

— Да поняли мы, поняли, уважаемый! — Брок развёл руками и даже шагнул вперёд, к воронке, пустыми ладонями вверх. — Все поняли, до последнего пса в Поясе! Ты тут самый главный, кто ж спорит. Бертрам, духи ему в помощь, мужик был горячий, а горячим быть, сам вижу, нынче быть не к добру. Мы-то люди простые, нам что король, что эта, как её, Межа, лишь бы порядок был. А порядок, я гляжу, будет такой, что любо-дорого. Такого правителя ещё поискать надо, ей-ей!

Говорил он бойко, а руки уже убрал за спину, а там пальцы правой мелко дрожали, сцепленные с левой так, что побелели костяшки. Несмотря на ночной холод, по виску у него ползла капля пота.

Я понимал, что он делает. Брок задабривал зверя единственным способом, каким умел, и делал это не хуже, чем на заставах. Только заставы держали люди, а люди любят, когда перед ними ломают шапку.

Свет из трещины опустился на Брока и остановился.

Он держал его долго, и всё это время слов не было. Нитка, которая шла к Броку, стала толще, а по ней что-то двинулось обратно к узлу, словно исполин ощупывал Брока изнутри. Брок продолжал ухмыляться. Ухмылка у него приклеилась к лицу, а глаза в ней остекленели.

С этим лучше не шутить, подумал я. Совсем не шутить.

Я смотрел на Брока в этом свете и вдруг увидел то, что всё это время было у меня перед глазами.

Под солью и морем на самом дне его Ци прятались тяжёлая Земля и сухой Металл. Сначала я принял их за камень и вросшую броню, пока не разглядел, что это Ци, устроенная знакомо: она давила. Именно так на меня давили несколько часов назад в холодной камере, у чаши, когда держали за грудки. Серая черта вокруг воронки была сделана из той же Ци. Саму черту я раньше не видел, а тяжесть этой руки чувствовал на себе не раз.

Из поблажек ткётся хаос. Эти слова сухим шершавым голосом сказали мне у арки при Ольхе.

Мариус.

«Сигнатура исходной основы. Сравни с тем, что давило на меня у чаши».

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ ИСХОДНОЙ ОСНОВЫ ПО ЗАПРОСУ НОСИТЕЛЯ: СОВПАДЕНИЕ СИГНАТУРЫ. ЗЕМЛЯ, МЕТАЛЛ. ТИП ЯДРА ДО РАЗРУШЕНИЯ: ДАВЯЩЕЕ.]

Так вот, значит, как в этой реальности сложилась его судьба. Он взял то, что я не взял. Стоял на моём месте у чаши и сделал то, что в другой ветви сделал бы я, только у него не было рядом никого, кого можно было бы потерять, и никто не показал ему, во что это превращается. Внутри у меня всё сжалось, и свет по краям на миг пожелтел. Я его отпустил.

Брок, похоже, решил, что раз его до сих пор не убили, значит, дело идёт.

— Я вот, к примеру, ловчий королевский, — продолжил он, а голос у него набрал силу. — Был, выходит, королевский. А теперь, стало быть, межевой, если позволишь! Я, уважаемый, старому-то служил абы как, по правде сказать, старик всё больше спал. А такому, как ты, служить — я ж всю жизнь об этом мечтал, кем бы ты там ни был, хоть камнем, хоть солью. Ты только скажи, кого ловить, я тебе первым…

— Брок, — сказал я тихо. — Помолчи.

Он меня не услышал или не захотел услышать. Остановиться он, кажется, уже не мог: его несло, как несёт человека, который бежит по льду и знает, что если остановится, то провалится.

— Да я ж по делу говорю, пацан! — бросил он через плечо и снова задрал голову. — Ты не гляди, уважаемый, что мы тут перепугались. Мы люди служилые, нам дай только хозяина покрепче, а уж крепче тебя в этом городе, я гляжу, отродясь никого не бывало. Хочешь, я тебе дружину соберу, у меня право есть, по указу…

Я сделал два шага и встал к нему так близко, что почувствовал запах табака и вчерашнего вина. Мой свет упал ему на плечо.

— Заткнись, — сказал я.

Сказал негромко, но так, что усы у него дрогнули. Брок осёкся на полуслове и посмотрел на меня. Под приклеенной ухмылкой дядюшки Горна в глазах у него плескался самый обыкновенный страх, который он прятал всё это время. Он закрыл рот.

Свет из трещины сдвинулся с Брока, а потом прошёл по мне сверху вниз и обратно. Нитка, тянувшаяся к моей груди, натянулась и снова соскользнула с белого, а я почувствовал, как в глубине гиганта это заметили.

Мариус наклонился медленно, от скрежета с его плеч сыпались соляные корки, а зубчатые гребни на спине расходились. Каменный шлем опускался всё ниже, пока не повис над площадью метрах в двадцати от меня, а свет из трещины залил меня целиком, так что я перестал видеть всё вокруг, даже Брока рядом. Остался только его мутный морской свет, а навстречу ему изнутри шёл мой белый.

От него пахло солью и мокрым камнем. Где-то в его груди шумел прибой.

Я ждал удара сердца, и он пришёл.

А вот и ты, кузнец.

На этот раз слова пришли ко мне одному по единственной нитке. Брок рядом их кажется не услышал, я понял это по тому, что он не вздрогнул да и вообще никак не отреагировал. А под скрежетом и прибоем в словах слышалось долгое и тяжёлое любопытство, которого не было ни в объявлении, ни в угрозе. Так Мариус когда-то смотрел на меня у Врат Короны, задержав взгляд чуть дольше, чем требовала проверка, только теперь этот взгляд шёл из горы, державшей в руке целый город.

Голубая точка в его груди медленно разгоралась.

Первые секунды я ничего не видел. Морской свет из трещины бил прямо в глаза, а под веками плавали голубые пятна, которые никак не хотели гаснуть. Отворачиваться не стал. Изнутри этому свечению навстречу поднимался мой собственный белый свет, который шёл вверх вдоль спины и заполнял меня всё плотнее, пока не дошёл до самых краёв. Тогда глаза наконец перестали спорить с тем, что им показывают.

Резь ушла. Сквозь мутное сияние снова проступил гладкий каменный шлем, который навис надо мной так низко, что я видел на нём соляные натёки и мелкие сколы по краям трещины. Под полупрозрачными пластинами его груди по кругу ходило серебро, а в середине медленно разгоралась голубая точка.