— Метров двести, — шепнул Клюев.

Слух у него был деревенский, точный, но не совершенно.

— Сто восемьдесят, — поправил я. — Калужский. Свет.

Ракета вспорола метель — и метель осветилась изнутри, как простыня в кино. На простыне, растянувшись цепью, стояли фигуры в белом. Стояли — потому что свет застал их на полушаге, и первую секунду они решали неразрешимое: залечь в снег, которого по грудь, или бежать вперёд.

Секунды им никто не дал.

«Максим» повёл слева направо, я справа налево, с перехлёстом в середине, у Недбайло за двором заработал третий голос. Цепь легла — где сама, где нет. Вторая ракета, третья. Кто-то в белом бежал уже назад, и по бегущим мы не жадничали: метель их глотала на пятом шаге.

Соломин лежал при мне вторым номером и подавал ленту. Подавал правильно, без перекоса, и только когда всё стихло и я отпустил рукоятку, я услышал, как у него стучат зубы — ровно, с той же частотой, с какой он подавал.

— Замёрз? — поинтересовался я, хотя оба мы знали, что нет.

— Н-никак нет.

— Значит, замёрз, — решил я за него. — Запомни на будущее: после боя человек мёрзнет. Все мёрзнут, это от расхода тепла. Кто говорит, что ему жарко, — тот врёт или контуженный. Иди к печке, боец, погрейся. Ты сегодня ленту подавал, а лента — она половина пулемёта.

— А вторая половина?

— А вторая грелась об рукоятки. Иди.

Через двадцать минут скрип уходил, редел и растворился. Метель заметала всё, что осталось на поле, честно и быстро, как похоронная команда.

У нас потерь не было. У стрелков, стоявших левее, двое посечённых и один тяжёлый — парнишка из зимнего пополнения, пуля под ключицу. Санитарные сани ушли за врачом в посёлок, а везти тяжёлого по метели было нельзя, и его положили у нас, в тепле, — но тепло в марте в жилье было условным не смотря на печь.

И тогда Баранчуково наследство сработало само.

Машку вывели из денника и уложили рядом с раненым — она легла, как ложатся обозные лошади, умеющие спать не стоя, — и парнишку прислонили к её боку, завернув в две шинели. Лошадь дышала ровно, глубоко, и от каждого вздоха шло тепло, как от печки, только живой. Она не шевелилась три часа. Она вообще, по-моему, старалась дышать осторожнее.

К рассвету приехал врач, посмотрел, заштопал и распорядился везти. Парнишка, уже в санях, повернул голову:

— Лошадь… как звать?

— Машка.

— Спасибо, Машка, — выдохнул он и уехал.

К обеду история ходила по батальону, к вечеру — по полку, и в пересказах Машка уже сама находила раненых в поле и выкапывала их из-под снега. Я не поправлял. Во-первых, бесполезно, я эту механику знал по себе. А во-вторых — пусть. У расчёта была легенда про меня, теперь будет про лошадь. Правильная пропорция.

Разговоров о передаче Машки в артиллерию больше не возникало. Какая разнарядка поднимет руку на лошадь, которая греет раненых?

Недбайло пришёл наутро после боя — по-соседски, с котелком кипятка, который у него был вместо визитной карточки. Сел, отогрел руки, помолчал в свою сторону.

— Сколько насчитали? — спросил он наконец у печки.

— Не считали. Метель считала.

— А мы считали. — Он пошевелил бровями, что у него означало высшую степень довольства. — Перед моим сектором девять лежек… лёжек… — он запутался и махнул рукой, — девять мест, короче. И это твоя ракета мне их высветила, я бы по скрипу половину промазал. Так что с меня причитается.

— С тебя причитается одно: научи своих новых слушать. Скрип я услышал позже собаки. Собака — позже Машки, у Машки ухо в тот вечер первое повернулось, я потом сообразил. Выходит, боевое охранение у нас: лошадь, собака, гусь, потом уже мы с тобой. Не армия, а зверинец, но работает.

— Работает, — согласился Недбайло и поднялся. — Ты только в рапорт этого не пиши. Засмеют.

— Недбайло, — вздохнул я, — меня уже три месяца как нельзя засмеять. Меня можно только пересказать.

Векшин вечером вызвал с докладом о бое и слушал по-своему: с карандашом, перебивая вопросами по существу. Дойдя до ракеты, остановился.

— По наставлению осветительные ракеты расходуются по команде командира роты.

— Так точно. Команду я отдал себе сам, как старший на участке. Успел бы запросить вас — запросил бы, но лыжа скрипит быстрее посыльного.

Карандаш повисел над бумагой и записал что-то короткое.

— В академии, — Векшин не поднял головы, — это называлось «инициатива в рамках замысла». За неё ставили пятёрки и объявляли выговоры. Одновременно.

— А у нас это называется «успели». За неё выдают следующее утро.

Он посмотрел на меня поверх бумаги, и мне на секунду померещилась ремезовская книжечка. Нет, показалось. Но карандаш он держал уже как-то иначе.

Фуражный вопрос закрылся в конце марта, и закрыл его, как положено, обмен.

Овёс нашёлся у кавалеристов из корпусного резерва — у них фураж шёл по своей норме, а вот с кино было горе. Пашущий без продыху «Чапаев» уехал к ним на три вечера в сопровождении Калужского и вернулся с полутора мешками овса и запиской от ихнего командира эскадрона: «Тачанку видел. Сани видел тоже, у соседей. Кто у кого идею взял — вопрос снимаю, но если что — мы первые начали».

Я показал записку Гринюку. Гринюк прочитал, хмыкнул в усы и постучал пальцем по лошадке на передке саней:

— Слыхала? Первые они начали.

Вечер был тихий, без метели — первый тихий за неделю. Я обошёл хозяйство: Клюев на посту, ладонь на кожухе; в будке у крыльца спала связь; гусь дремал на своём рубеже, засунув голову под крыло, и даже во сне держал направление на калитку. В деннике хрупала овсом Машка — заработанным, актированным, с подписями.

На передке саней, грудью вперёд, стояла деревянная лошадка и смотрела на запад.

Я поправил на ней снег и пошёл спать.

Дорога умерла в первых числах апреля, и умерла не сразу, а как положено дороге: сначала болела.

Три дня она ещё держала утренник — с ночи прихватывало, и до полудня по ней можно было проскочить, если знать, где скользко. Потом утренники стали короче, лужи глубже, и однажды утром дежурный по роте доложил, что почтовые сани не пришли, кухонные не пришли тоже, а посыльный из батальона пришёл, но не весь: сапоги остались в колее, посыльный прибыл в портянках и очень злой.

Я сходил посмотреть. Колея на въезде в посёлок превратилась в коричневую реку, и посреди этой реки, ровно по центру, торчал сапог. Один, кирзовый, голенищем вверх. Он стоял так прямо и так основательно, что казался не потерянным, а установленным.

— Вытащить? — предложил Соломин.

— Отставить. — Я оценил композицию. — Пусть стоит. Это теперь памятник. Неизвестному пехотинцу, который шёл, шёл и передумал.

Сапог простоял три недели и стал местной достопримечательностью: по нему мерили. «Грязь по сапог» — это была ещё дорога. «Грязь выше сапога» — это была уже не дорога, а военная география.

Снабжение, которое догнало нас в марте, в апреле отстало снова — теперь уже честно, по объективным причинам. Батальонный обоз встал. Полковой встал. Где-то там, за десять километров отсюда, стояли, по слухам, целые армейские колонны, и водители играли в карты на сахар второй день.

Векшин собрал командиров взводов и зачитал норму: сухарь — вполовину, сахар — вполовину, махорка — по совести, которой нет. Потом сложил бумагу и посмотрел на меня. Все посмотрели на меня. Это было уже привычное движение ротной мысли: как снабжение — так сержант Довнар, у него экономика.

— Товарищ капитан, я грязь в овёс переделывать не умею.

— А что умеете?

— Умею, чтоб то, что есть, не пропало. Это, между прочим, половина снабжения — не потерять своё.

Своё у нас было: овёс с кавалерийского обмена, сухари НЗ, за которые Пилипчук держался, как за знамя, и картошка, честно выменянная у Рожнова ещё по снегу. Дотянуть было можно. Если не заболеть.

Про вшей я знал больше, чем хотел бы, ещё с той жизни, — теория, лекции по военной гигиене, «педикулёз как фактор небоевых потерь». Теперь теория ползала по расчёту в порядке живой очереди.