Сычёв сел напротив банки. Посмотрел на неё. Подвинул к ней свою кружку, чокнулся неслышно, кружкой о стекло, и отодвинул обратно.

— У немцев ещё два часа, — сообщил Зельцер, глядя на часы Коробова, которые Гринюк повесил на гвоздь у ёлки. — Они по-берлински встречают.

— Отстают от расписания, — определил Вожатый. — Всю войну отстают.

Без пяти двенадцать Ремез поднялся с кружкой. Постоял, посмотрел на всех, на лишнюю кружку, на банку.

— Ну. За то, чтобы следующий встретить западнее.

Выпили. Вятка выпил, крякнул и полез к картошке.

Часы Коробова на гвозде показали двенадцать. Где-то в соседнем батальоне кто-то не выдержал и выпустил ракету. Зелёную. Она повисла над нейтралкой, и немцы, судя по тишине, решили, что это русская новогодняя традиция, и стрелять не стали — готовились встречать свой, через два часа.

За столом стало тихо. Не неловко, а просто тихо. Так бывает, когда все одновременно вспомнили об одном и том же.

Клюев поставил кружку. Я видел, как он набирает воздух, чтобы спросить. Это была его фраза теперь, с весны, с тех пор как Вятку увезли. Он спрашивал её каждый вечер, на каждом новом месте, и ему отвечали.

Клюев посмотрел на Вятку. Выдохнул. Промолчал.

Вятка понял. Отложил ложку. Вытер усы, которых у него не было. Обвёл стол глазами: Клюев, Шилов, Гринюк, Калужский, Рахим, Пыжов, Вожатый, Зельцер, Илья Федин, Сычёв. Лишняя кружка. Банка в тряпице. Кисет с конём.

— Живём? — спросил Вятка.

Никто не ответил сразу.

Пауза была короткая, может, секунды три. Но в эти три секунды за столом уместились все. Коробов с его часами. Кожемяко с треснувшей линзой. Зыков со своим Левитаном. Семён с гусями. Свиридов. Ерохин. Недбайло, прямой, как на собрании. Гончар где-то там, в лесу, за горловиной.

Я посмотрел на банку в тряпице. Потом на Вятку.

— Живём, — ответил я.

— Живём, — повторил Клюев.

— Живём, — откликнулся стол.

Пахом в корзине поднял голову, оглядел стол одним глазом и, кажется, тоже что-то ответил. Негромко. Для порядка.

Степаныч держал банку на вытянутой руке.

— Нюхай, — посоветовал Пилипчук.

— Я и нюхаю.

— Ты смотришь.

— Я сперва глазами нюхаю. Потом носом. Ты меня поварскому делу не учи.

Банка была высокая, с припаянным сбоку ключиком, и с наклейкой, на которой розовая свинья улыбалась так, будто её не в банку закатали, а отправили в санаторий. Ящик стоял у кухни прямо на снегу, фанерный, с чёрными нерусскими буквами по боку, и рота стояла вокруг него полукругом, на почтительном расстоянии. Так стоят вокруг неразорвавшейся бомбы. Или вокруг нового начальства.

— Союзническая, — Пилипчук погладил фанеру. — Двадцать четыре банки. По накладной. Я за неё на складе три раза расписывался.

Степаныч крутанул ключик. Жесть пошла ровной ленточкой, без единой зазубрины, и Степаныч посмотрел на ключик так, как мастер смотрит на чужой инструмент, который лучше его собственного. Снял крышку. Поднёс к носу.

Нюхал он долго. Сначала с подозрением, потом с недоверием, потом с каким-то сложным выражением. В той жизни жена однажды затащила меня в ресторан, где официант точно так же нюхал вино, прежде чем налить, и я тогда ещё подумал, что это всё для вида.

Степаныч нюхал не для вида.

— Ну? — Шилов не выдержал.

— Чужая.

— Чем пахнет-то?

— Заграницей. — Степаныч подцепил кончиком ножа розовый кусок в белом жиру, положил в рот и стал жевать, глядя в небо.

Жевал с паузами, будто прислушивался к каждому волокну.

— Свинья у них спокойная. Без нервов. Наша перед забоем переживает, это в мясе слыхать. А эта жила и горя не знала.

— Это хорошо или плохо? — Пыжов уже держал наготове дощечку.

— Это сытно.

Степаныч вытер нож о фартук, вытащил из-за уха кухонный карандаш, тот самый, которым писал приписки в капсулу, и на крышке бачка вывел крупно, с нажимом:

ВТОРОЙ ФРОНТ — ОТКРЫТ

Пилипчук поморщился.

— Не по форме.

— Бачок мой. — Карандаш вернулся за ухо. — Крышка моя. И форма моя.

Между рядами банок, чтобы не бились, была проложена газета. Шилов вытянул её из ящика, потому что газета в хозяйстве лишней не бывает: под котелки, на самокрутку, на растопку. Развернул. И застыл с газетой в руках, как застывают, когда на улице чужого города окликнут по имени.

— Федь.

— Чего?

— Семён.

С газетного листа на нас смотрел Баранчук. Тот самый снимок: широкое лицо, шапка набекрень, улыбка человека, который нёс Калужского на себе и мог бы унести ещё полвзвода. Только у нас этот снимок давно затёрся. Наше клише стёрли до того, что Семён на последних вырезках был похож на кого угодно, хоть на Степаныча. А тут он был свежий, чёткий, видна каждая щетинка на подбородке.

Зельцер взял газету двумя пальцами за поля, по-наборщицки, и посмотрел на свет.

— Новое клише. Наше они брать не стали, наше уже никуда не годится. Кто-то им переслал карточку, и они сделали своё. — Он помолчал и добавил. — Хорошо сделали, сволочи. Растр мелкий.

Под фотографией шли крупные латинские буквы:

IVAN DOWNAR

Калужский прочёл их по слогам, шевеля губами, как читают вывеску в незнакомом городе:

— И-ван. До… Дов-нар. — Он поднял на меня глаза. — Это ты, что ли?

— Это Семён.

— Подписано — ты.

— Хрен там — я ж Федя.

Под крупными буквами шёл мелкий текст, три абзаца. Я прочёл их раньше, чем успел сообразить, что читать их как бы не должен. В той жизни у меня была тройка по английскому в школе и полгода курсов, когда мы с женой собрались в Турцию. На Турцию хватило. На три абзаца тоже.

«Русский пулемётчик Иван Довнар уничтожил более 600 нацистов… в одиночку остановил немецкую колонну у ворот Москвы… В мирной жизни разводит гусей».

Последнюю строчку я перечитал дважды. Одиннадцать гусей было у Семёна дома, и вожак по кличке Гитлер. Кто-то в Москве рассказал корреспонденту про Семёна, кто-то перепутал Семёна со мной, а гусей оставил как были. Гуси, выходит, единственное, что в этой газете было правдой.

— Федь, а чего пишут-то?

— А я почём знаю? Я по-ихнему только «окей».

— Чего?

— Ничего. Слово такое, навроде Вяткиного «ну».

Шилов посмотрел на меня с подозрением, но тут нашёл в тексте цифры. Цифры понимают все.

— Шестьсот. Шестьсот чего?

— Немцев, надо полагать, — Калужский заглянул ему через плечо. — Банок столько в один ящик не кладут.

— Во фронтовой было триста!

— Через океан ехало. — Калужский пожал плечами. — Наросло в дороге — прикинули, видать, по времени.

Вырезки висели на гвозде у входа в блиндаж, под часами Коробова: дивизионка, армейская, фронтовая, а сбоку, отдельно и вне счёта, немецкая, с гусём на цепи. Шилов аккуратно отделил Семёна от остальной газеты, по сгибу, чтоб не надорвать лицо, и наколол четвёртым. Потом достал нож и сделал на дощечке рядом зарубку.

— Четыре. — Он отступил на шаг и полюбовался. — Заграничная.

Калужский раскрыл опись. Записал: «Вырезка на иностранном языке — 1. Подшить к документам на неизвестном языке». Подумал и приписал ниже: «Изображён — Баранчук С.»

— Семён в Америке. — Клюев смотрел на вырезку, сунув руки в рукава. — Кто бы знал?

— Он бы первым делом спросил, кормят ли там, — подал голос Степаныч, не оборачиваясь от котла.

— Кормят. — Пилипчук постучал по ящику. — Сам видишь.

Я смотрел на Семёна. Он доехал дальше всех нас. Через океан, в ящике с тушёнкой, проложенный между банками, чтобы те не бились в дороге. Семён всю жизнь кого-нибудь нёс: Калужского, полвзвода, гусей своих на базар. Теперь с «моей» славой прокатился через океан и вернулся. С банками.

— Младший сержант Шилов.

Ремез оторвал глаза от бумаги. Шилов шагнул из строя с такой готовностью, будто стоял на старте с утра. Правая рука у него уже была раскрыта ладонью вверх, и на ладони лежали два треугольника. Медные, вырезанные из гильзы и начищенные кирпичом до солнечного блеска.