Я помолчал, оглядывая улицу. Люди шли мимо понурые, и в спинах у них читалось то, что я видел в любом городе, куда подходит чужая сила. Ставни заколочены наполовину, у колодца женщины набирали воду молча. Двое мальчишек тащили мешок угля, и старший то и дело озирался через плечо.

— Трудно сказать… Крепкий. Серой плевался без передыху, аж глаза резало. Думаю, мне ровня или чуть покрепче меня.

— И ты его приложил? — Брок чуть не споткнулся.

— Как видишь.

— Ну даёшь, пацан. Ну даёшь.

Мы свернули в ещё одну улочку, потеснее. Брок остановился у низкого дома под просевшей черепичной крышей. Рядом, под общим скатом, ютилась пристройка — кузня, по всей видимости. Дверь её была подпёрта поленом, чтобы не хлопала на ветру, а из щели под притолокой не тянуло ни угольным запахом, ни жаром. Холодная давно.

Над дверью самого жилого дома висела дощечка, и на ней выжжен молот над рисунком острой горы, прямо как наши Драконьи Зубы в Пределе.

«Точно она».

— Ну вот. Кажись, оно, — Брок огляделся. — Теперь с мужиком этим говорить. Вместе пойдём?

— Сам справлюсь. Спасибо, что довёл.

— Ну ты тогда стукни, поговори. Если начнёт конючить, ныть про то, как ему тяжко, тогда я подключусь. Без меня не обходится в таких делах.

Я кивнул, улыбаясь. Настроение, как ни крути, было неплохим. Кандалы сняты, камень при мне, кузня под боком, материалы подвезут к закату. Всё складывалось так, как редко в моей жизни складывалось.

Подошёл к двери. За ней стояла тишина, какая стоит в доме, где лежит больной. Я откашлялся в кулак и постучал.

Сначала ничего, потом изнутри донёсся шорох, и следом тяжёлые шаркающие шаги. Кто-то шёл к двери долго, останавливаясь через шаг, словно отдыхая.

Я обернулся к Броку. Тот стоял в стороне, шагах в пяти, у соседней стены, и смотрел.

Засов внутри щёлкнул. Дверь начала открываться медленно и неохотно, словно державшая её рука не имела сил поднять защёлку с одного раза.

Я смотрел в проём и увидел того, кого мог бы принять за призрака.

Он стоял на пороге, опираясь плечом о косяк. Похудевший так, что рубаха висела на нём мешком. Седой в висках, хотя я помнил его темным. Лицо обтянулось кожей, скулы выпирали, и под глазами лежали серо-синие тени. От прежней горы мышц и бороды осталась только сама борода клочьями.

Но глаза…

Глаза я не спутал бы ни с чьими.

Только в них уже не было той прежней злобы вперемешку с виной, которую я помнил по последнему разговору в Адской Кузне. Глаза стали смиренными, тихими и усталыми.

Я стоял на пороге, и руки у меня опустились сами собой. Внутри тяжело ударило сердце.

Передо мной, держась за косяк своей кузни на северном склоне Иль-Ферро, стоял мастер Гуннар.

Глаза у него смотрели на меня мутно, и я сразу понял, что старик меня не признаёт. Брок за спиной, кажется, тоже не сразу разглядел, кто стоит на пороге. В эту секунду я мог сделать что угодно — развернуться, отговориться чем-нибудь после короткого разговора, найти другую кузню, как и обещал магистр Вальмонте. Мысль метнулась в эту сторону и тут же замерла.

Это ведь Гуннар.

Тот самый, что остался в кандалах в темнице Чёрного Замка после ареста. Живой. Стоял передо мной, опираясь плечом о косяк своей кузни, тощий, седой, с серым осунувшимся лицом, но живой. Часть того груза, что я носил в себе пять с лишним лет, разом сползла с плеч, и я даже выдохнул не сразу, потому что грудь повело от непривычной лёгкости.

— Мастер? — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Мастер Гуннар?

Спросил, хотя и так знал, что это он.

Старик нахмурился. Глаза мутные, чуть слезящиеся, и поначалу даже показалось, что он подслеповат. На шее, под седой щетиной, белел старый шрам, тот самый, что оставил ему Брандт в Адской Кузне, когда едва не задушил. Странно, что шрам всё-таки остался, ведь Брандт не резал его, а душил пальцами. Может, использовал тогда что-то поверх ладони, какую-нибудь свою Ци, я уже и не помнил подробностей.

И ещё одно разглядел: по шее, от ключиц вверх, расходились тёмные вены, и пульсировали едва заметно, но не так, как пульсирует обычная кровь. Цвет не синюшный, а грязно-чёрный, с тёмно-серым отливом по краям. На обычную хворь не походило.

— Мы… — начал Гуннар и запнулся.

Голос у него стал плоский. От прежнего рокочущего баса не осталось почти ничего, только хрипотца на нижних нотах.

— Мы знакомы, добрый человек?

— Гуннар⁈

Это рявкнул Брок у меня за плечом. Мужик шагнул ближе, заглянул мне через плечо, и старик чуть наклонил голову, разглядывая того, кто крикнул. Глаза у Гуннара расширились медленно, как будто он поднимал из-под воды что-то тяжёлое и не сразу узнавал.

Брок встал справа от меня.

— Гуннар, мать твою! Неужто ты, чертяга⁈

Седой клок на лбу у Брока подскочил, усы стали торчком. Он шагнул вперёд и обеими ладонями ухватил Гуннара за плечи, словно хотел убедиться, что не призрак.

— Брок, угомонись. — Я положил ладонь ему на предплечье. — Полегче.

Брок меня не услышал. Тряхнул Гуннара несильно, но крепко, и вгляделся ему в лицо снизу вверх.

— Вот те раз, а! Вот так встреча, старина! Кузнец, а кузнец, как же тебя потаскало! И не признать совсем!

Гуннар стоял, мялся под этими руками, переводил взгляд то на меня, то на седого. Растерянный, как мальчишка, которого окликнули с непривычной стороны.

— Брок? — выговорил тихо.

— А кто ж ещё, дрын тебя подери! Брок я, Брок! Охотник, что у Йорна под рукой ходил! Помнишь меня, старая ты развалина?

Старик молчал и не отвечал. Брок засмеялся, и в смехе была радость, но потом резко осёкся. Лицо у него потяжелело.

— Ах ты ж, твою за ногу. Забыл ведь, что на совете говорили. Что болен ты сильно.

Он чуть отстранился, всмотрелся в Гуннара уже иначе, тревожно разглядывая тёмные вены на шее и серые тени под глазами.

Я аккуратно снял его руки с плеч старика. Брок дёрнул взглядом в мою сторону, нахмурился было, но тут же сообразил, что перегнул, и отступил на полшага.

Гуннар снова посмотрел на меня и в этот раз увидел, как у него в зрачках начинает медленно собираться узнавание.

— Ты… — старик сглотнул. — Кай? Ты это, Кай?

Брови сошлись, голос дрогнул на втором слове.

Улыбка вылезла у меня сама, я даже не успел её придержать. За этот час со мной случилось столько всего, что я думал, ни на что человеческое сил уже не осталось. А вот поди ж ты.

— Я, мастер. Я это.

— Кай, — повторил он. — Кай.

— Да Кай, Кай это, старая ты развалина, — снова встрял Брок и снова заржал добродушно.

Гуннар не смеялся. Стоял серьёзный, взгляд тихий, какого у него никогда раньше не видел. У старого Гуннара в Оплоте глаза были злые и виноватые попеременно. Здесь же глаза смотрели смиренно и тихо, как смотрят люди, что многое перетерпели и больше не ждут от жизни ни хорошего, ни плохого.

— Вы… — начал он, — вы как тут…

Договорить не успел. Закашлялся. Кашель пошёл сухой, лающий, из глубины груди, и старика согнуло. Он упёрся ладонью в косяк сильнее, плечи затряслись. Я смотрел и видел, как у него на висках вздуваются те же тёмные жилки, что и на шее.

Кашлял долго. Брок рядом со мной поджал усы.

Когда приступ начал стихать, Гуннар вытер ладонью губы. Глянул на ладонь, быстро опустил руку, но я успел заметить тёмное на пальцах.

— Мастер Гуннар, — сказал я мягко. — Знаю, ты нездоров. Давай зайдём в дом, не дело тебе на пороге стоять. Я всё объясню, как смогу. И спросить хочу.

Старик кивнул не сразу. Поднял на меня глаза, и взгляд прояснился ещё больше.

— Кай, — повторил он в третий раз, и теперь в имени звучало то, чего услышать уже не надеялся — узнавание и тихая радость.

— Я, мастер. Я.

Сделал шаг вперёд, подхватил его под локоть, потому что увидел, как у старика дрогнули колени. Гуннар не упирался. От него пахло прелой шерстью и чем-то ещё, чего я не сразу распознал — чем-то кислым из-под кожи.