— Товарищ ефрейтор, — Клюев догнал меня у риги, глаза круглые. — А я думал, вы говорить умеете.

— Я тоже думал, — сказал я. — Выяснилось: умею, когда торгуюсь. А когда от души — всё, Клюев. Заедание. Перекос ленты.

У жилья меня перехватил Ремез. Поздравил за руку — коротко, по-своему, — а потом достал книжечку, полистал и показал мне страницу. На странице, между какими-то схемами, было записано: «Стреляйте, куда учили. Живите долго».

— Это зачем вам, товарищ старший лейтенант?

— Пополнению говорить буду, — сказал Ремез. — Перед первым боем. Длинных речей они не запоминают, а это — запомнят. — Он закрыл книжечку и добавил без перехода: — А выступать ты, Довнар, не умеешь. Даже удивительно. Хоть что-то по-человечески.

В обед Степаныч прислал добавку — отдельным котелком, и на крышке котелка мелом было выведено: «Ковалеру». Грамотей у него в наряде был из своих, кухонных. Я исправлять не стал: во-первых, мел сотрётся, во-вторых, у Степаныча от чистого сердца, а в-третьих, «ковалер» мне даже нравилось больше — скромнее как-то.

Обмывали вечером, по-людски: Степаныч расстарался, из наркомовских накопилось, и Пилипчук добавил из фонда, которого по бумагам как бы нет.

Пришёл и Недбайло — без приглашения, по-соседски, с банкой трофейной тушёнки под мышкой, которую он выставил на стол со словами «от расчёта расчёту». Посидел, выпил положенное, посмотрел, как медаль идёт по кругу, и сказал в своей манере — в стену, никому:

— За отвагу, значит. А я вот думаю: отвага — это когда страшно, а делаешь. А тебе, Довнар, я гляжу, и страшно-то не бывает. Тебе всё смешно. За смех медалей не выдают.

— Выдают, — поспорил я. — Просто её на грудь не вешают. Её носят в роте. Пока рота ржёт — рота живая, а живая рота — это, Недбайло, и есть моя главная награда, причём переходящая.

Недбайло подумал над этим со всей серьёзностью, кивнул — зачёл — и ушёл до темноты, к своим. А мы остались своим кругом.

Медаль, как положено, опустили в кружку. Я выпил до дна, поймал её губами, вытер и приколол, и расчёт по очереди посмотрел вблизи — Клюев дольше всех, шевеля губами: читал «За отвагу», как будто там могло быть написано что-то другое.

А потом Шилов разлил по второй и сказал:

— Ну что. Поспорим?

И стало тихо — но не плохо тихо, а правильно. Потому что все, кроме Клюева, поняли, о чём он.

— Поспорим, — сказал я. — О чём спорить будем?

— А вот. — Шилов прищурился на гусиный угол двора за окном. — Гусь до полуночи заорёт или нет. Я говорю — заорёт: мороз крепчает, а он мороз объявляет, я заметил. На полпачки.

— Принято. Я говорю — не заорёт: он днём на связистов орал, надорвался. Калужский, фиксируй.

Калужский, не спрашивая зачем, открыл тетрадь и записал: спор, предмет, ставка, стороны. Клюев смотрел на это, ничего не понимая.

— Это чего вы?..

— Это, Клюев, поминки, — сказал я. — По человеку, которого ты не застал. Был у нас в расчёте Коробов. Шофёр. Рыжий. Часы носил, чёрные, свои, довоенные. Так вот он спорил. Всегда, со всеми, обо всём: сколько мин прилетит, какая каша будет, когда дождь кончится. Проспорит — отдаёт до копейки, выспорит — заберёт и ещё день ходит напоминает. Мы с ним последний спор не закончили: я проспорил, а отдавать уже некому было. С тех пор так: как большой день — спорим. По-коробовски. А выигрыш — на бруствер.

— Как это — на бруствер?

— А так. Выигравший своё не берёт. Кладёт на бруствер, для Коробова. Утром махорки нет — значит, взял. Часовой скурил, ветром сдуло, старшина прибрал — это уже не наше дело. Наше дело положить.

— А часы его где?

— Часы у старшины Гмыри. Он их заводил, чтоб шли. — Я помолчал. — Где теперь сам Гмыря — не установлено. Но часы, я так думаю, идут. Он мужчина обстоятельный.

Гусь заорал без четверти двенадцать — мороз действительно крепчал, — и я торжественно проиграл Шилову полпачки. Шилов так же торжественно отнёс их на бруствер огневой, положил под кусок льда, чтоб не сдуло, и вернулся с довольным лицом человека, исполнившего обряд по всей форме.

К утру махорки на бруствере не было. Мы не выясняли.

Днём медаль смотрела деревня.

Не вся, конечно, — деревня делала вид, что занята своими делами, но дела эти удивительным образом проходили мимо нашего двора. Прошла старуха с пустым ведром не к колодцу. Прошёл дед Никанор, посмотрел издали, кивнул — у него это было как салют из всех орудий. А Саня явился официально, с сухарём для Машки в качестве верительной грамоты, и встал передо мной, глядя на грудь.

— Настоящая?

— Подделок не держим.

— А за что дали?

Я подумал. Соврать было нельзя, длинно рассказывать — тоже: у мальчишки в голове война и так стояла слишком просто, не хватало ещё, чтобы я её туда доукомплектовал подвигом.

— За то, что слушал, — сказал я. — Лежал рядом умный человек, раненый, воевать сам не мог. И говорил мне в ухо, что делать. А я слушал и делал. Всё.

Саня посмотрел на меня с сомнением: в его понимании за «слушал» медалей не полагалось, за «слушал» полагалось от матери что-нибудь другое.

— И всё?

— И всё. Ты вот Калужского на чердаке слушаешь, когда он про трубу объясняет? Слушаешь. Считай, началось. Медаль — дело наживное, было бы ухо.

Саня ушёл переваривать. У калитки он обернулся:

— А тот, который в ухо говорил, — он где?

— Ищу, — сказал я.

И понял, что тянуть с письмом больше нельзя.

А письмо Лапшину я написал в ту же ночь, пока рука была тёплая.

Загвоздка была в адресе. Я не знал ни номера его части, ни куда его увезли из Могилёва, ни жив ли он вообще — семь месяцев для этой войны срок бессовестный. Знал я про него три вещи: зенитчик, курносый, в июле сорок первого учил постороннего ефрейтора четырём «максимам» сразу, лёжа с осколком, потому что стоять не мог.

С этого я и начал. Писал на клапане так: «Полевая почта. Зенитчикам ПВО. Разыскивается красноармеец Лапшин, в июле 1941 находился при счетверённой установке у переправы через реку Березину, после ранения эвакуирован через Могилёв. Просьба к однополчанам: передать или сообщить». Почтальон — тот самый, новогодний, — повертел треугольник, посмотрел на меня поверх сумки.

— Это ж не адрес. Это объявление.

— А ты отправь. Бумага, брат, живучей людей. Моя вон семь месяцев шла — дошла же. Может, и эта дойдёт. Она лёгкая, ей проще.

Письмо было коротким. Что жив. Что тот самый, с переправы, если помнит. Что за ту установку мне вышла «За отвагу», и что медаль эта, по совести, наполовину его, потому что наводил руками я, а глазами — он, а глаза в нашем деле старше рук. Что если он живой и при зенитках — пусть напишет, как самолёты, падают ли. И что учить я теперь тоже умею — его школой: лежишь рядом и говоришь человеку в ухо, пока у него не получится.

Подписался: «Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар, спросить любого на этом участке фронта».

Почтальон забрал треугольник, хмыкнул, но в сумку положил отдельно, во внутренний карман — я заметил. Есть у почтовых людей своя вера: письмо, которое ищет человека, кладут ближе к телу.

Потом я вышел на воздух. Мороз стоял звонкий, гусь, отработав полночное, спал при хлеве, часовой у риги топтался по скрипучему. Медаль холодила через гимнастёрку — я её так и не снял, первый день положено.

За Атлантикой, конечно, про меня пока не знают, что бы там Шилов ни планировал. Но одна бумага семь месяцев шла через три фронта и нашла. Теперь пошла вторая — искать сама.

Дойдёт. Живём.

Станцию нам отдали в четверг.

Не немцы отдали — штаб. Пришёл приказ: батальону во взаимодействии с соседом овладеть станцией и посёлком при ней, закрепиться, обеспечить. Станция была та самая, наша, на той самой насыпи, в которую мы месяц смотрели через трубу: водокачка, от которой уехал мой знакомый с зарубками, пакгаузы, посёлок в два порядка домов. Пока на насыпи сидела старая, учёная часть, про «овладеть» никто и не заикался. А новая, бестолковая, за две недели показала себя во всей красе: стреляла по ночам от нервов, жгла костры за гребнем и меняла посты, как в мирное время, — по часам.