Но даже этот «слабый» сейчас был для меня смертным приговором.

Мертвец приземлился на площади, выбив фонтан ледяной крошки, и тут же сгруппировался для нового рывка. Его голова дёрнулась, сканируя пространство.

Он не смотрел на меня, не смотрел на дом Вальдара — его цель была в центре.

Конь, почуяв тварь, рванулся на привязи так, что коновязь затрещала — встал на дыбы, бья передними копытами воздух.

Цзянши издал стрёкот — сухой щелчок зубами, и сорвался с места.

Видел все как в замедленной съёмке — тварь летела к коню. Когтистые лапы вытянуты вперёд, готовые вцепиться в горячую плоть, разорвать артерии, напиться живой Ци.

— Нет… — выдохнул я беззвучно.

Я стоял в пятнадцати метрах с тесаком, который дрожал в руке, с ногами, налитыми свинцом и не мог сделать ничего — физически не успевал. Даже если бы рванул сейчас, просто не добежал бы.

Мог только смотреть, как смерть летит к единственному существу, которое могло нас отсюда вывезти. Мертвец преодолел расстояние в два прыжка, но метров за десять до коня голова цзянши дёрнулась. Тварь словно потеряла цель, белые глаза скользнули по коню и… не зацепились.

Цзянши пролетел мимо и приземлился в метрах семи от крупа лошади, по инерции пропахал когтями землю, споткнулся, чуть не упал, но тут же выровнялся.

Тварь замерла, крутя головой. Ноздри — чёрные провалы, раздувались, втягивая воздух. Она чуяла жизнь, но не могла её локализовать — масло сбило прицел.

Черныш застыл, дрожа всем телом, из его ноздрей вырывались два столба пара, но конь не шевелился, будто инстинкт подсказал ему: замри.

Мертвец издал разочарованный рык, щёлкнул челюстью и, потеряв интерес к пустому месту, сделал новый прыжок вправо — в сторону жилых домов.

Серая тень метнулась за угол соседнего сруба и исчезла из вида.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких — сработало. Черт, сработало — теория оказалась верной, конь жив. В голове на секунду вспыхнула искра торжества — я обманул их.

Но искра погасла быстрее, чем успела разгореться, потому что следом пришла другая мысль.

«Тварь не ушла — она здесь, в деревне. И всё ещё голодна».

Площадь снова была пуста. Тишина вернулась

Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и слушал.

— Кай… — голос Ульфа за спиной дрожал, срываясь на плач. — Кай, иди сюда… Пожалуйста… Закрой дверь…

Я должен закрыть её. Должен задвинуть засов, подпереть лавкой и сидеть тихо, надеясь, чтобы масло на нас тоже работало, если тварь решит проверить дом старосты.

Это было бы рационально и правильно, но я не мог.

Шагнул назад, в дом, но дверь не закрыл. Вместо этого перехватил тесак поудобнее, вытирая вспотевшую ладонь о штаны, и встал в проёме, привалившись плечом к косяку.

Мой взгляд был прикован к ряду домов справа.

«Куда он пошёл? — лихорадочно соображал я. — За угол — там, кажется, жилые дома. Ставни закрыты, двери заперты, но для цзянши дерево может не быть проблемой».

Тишина длилась секунд тридцать — тридцать ударов сердца, каждое из которых отдавалось в висках.

А потом началось.

БУМ.

Глухой удар, словно кто-то с размаху ударил кувалдой по бревну. Звук донёсся из-за угла, от второго дома в ряду.

Я вздрогнул. Ульф за спиной зажал уши ладонями и начал раскачиваться, тихо подвывая.

БУМ!

Второй удар — сильнее. Дерево затрещало. Тварь не искала вход, а прокладывала его.

— Нет… — прошептал я.

ТРЕСК.

Звук ломаемых досок был сухим и коротким. Ставня или дверь — неважно. Преграда рухнула.

И сразу за этим — визг.

Женский крик — высокий, на пределе, полный животного ужаса — крик человека, который увидел в проломе своей защиты серую морду смерти. За ним — грохот падающей мебели, звон разбитой глиняной посуды и ещё один голос — тонкий, детский плач, переходящий в истерику.

— Мама! Мама!!!

Я стоял в дверном проёме, и ноги вросли в пол.

Пальцы на рукояти тесака побелели так, что казалось, кожа лопнет. Желваки свело судорогой.

Внутри бились два человека.

Один орал: «Там люди! Гражданские! Вмешайся! Делай что-нибудь!»

Другой: «Ты труп, если выйдешь. У тебя нет Ци и сил — ты не добежишь. Ты ничего не изменишь, только сдохнешь рядом с ними».

Крики усилились. К женскому визгу добавился мужской хрип — кто-то пытался защищаться, возможно, топором или вилами. Потом глухой удар и звук падения тяжёлого тела. Мужской голос смолк.

Женщина продолжала кричать.

Смотрел в туман, где за углом дома происходила бойня, и не знал, что делать.

Я спас коня — намазал маслом, и тварь прошла мимо. Прошла мимо животного, чтобы найти людей.

Женский крик оборвался, как перерезанная струна. Звук, который секунду назад заполнял площадь, исчез, оставив после тишину.

Я стоял в дверном проёме, вцепившись правой рукой в косяк.

Потом детский плач, переходящий во всхлип, и тишина снова — она была хуже крика.

Рука с тесаком висела вдоль тела. Ноги вросли в порог. Я знал, что надо захлопнуть дверь, что надо задвинуть засов, подпереть лавкой. Знал, что это единственное правильное решение. Мозг знал, тело — тоже.

Но стоял и слушал пустоту, которая наступает после того, как умирает ребёнок.

На третьем году службы, зимой, мы приехали на вызов в Балашиху. Частный сектор, деревянный дом на два хозяина. Горела левая половина. За окном второго этажа кричала женщина — задыхаясь, срывая голос. Мы ждали автолестницу четыре минуты, а крики прекратились через три. С тех пор я знаю, как звучит после — точно так же, как сейчас.

Перед глазами мигнуло тусклое системное окно:

[Статус: Восстановление]

[Боевой потенциал: 12% от нормы]

[Каналы Ци: Заблокированы]

[Рекомендация: Избегать физических нагрузок. Требуется покой 12+ часов]

Двенадцать часов. За стенами — тварь, которая жрёт людей, а Система рекомендует лежать.

Медленно отступил от двери. Створка осталась приоткрытой — полоска серого света резала полумрак комнаты.

Ульф сидел на полу у дальней стены, обхватив колени руками. Раскачивался, беззвучно шевеля губами. Лицо, перемазанное жёлтым маслом, блестело в свете масляной лампы.

— Кай… — голос великана дрожал. — Кай, закрой… Там плохо… Там кричали и перестали…

«Именно. Перестали, потому что я стоял здесь и слушал, как перестают.»

Я прислонился спиной к стене. Тесак стукнул о бревно. Голова гудела. Внутри бился голос, как всегда, когда пахнет смертью.

Рефлекс, вшитый двадцатью годами на выездах. Тело Дмитрия не умело стоять, когда за стеной кричали люди, как собака не может не бежать на свист. Это не благородство и не геройство — это физиология.

«Если я сейчас закрою дверь, то до юга, может быть, и дойду. Но тот, кто дойдёт, уже не буду я.»

— Ульф.

Великан поднял голову. Глаза мокрые, нижняя губа трясётся.

— Я должен туда пойти, — произнёс ровно, глядя в лицо. — Попробовать прикончить эту тварь.

Ульф ничего не сказал, только всхлипнул.

Я говорил дальше больше себе, чем ему. Проговаривал вслух, как на разводе перед выездом, когда командир озвучивает план, чтобы самому его услышать.

— На мне масло. Оно делает меня почти невидимым для этой твари — ты видел, как мертвец прошёл мимо коня и не заметил. Я подкрадусь ближе и постараюсь убить как можно быстрее.

Звучало убедительно, если не думать о том, что едва стою на ногах.

— Кай… — Ульф выдавил, вытирая щёку кулаком, размазывая масло. — Ульф не хочет…

Он замолчал — губы двигались, но звуки не шли. Потом:

— Ульф не хочет, чтобы маленькие засыпали, — прошептал великан. — Как Брик. Брик тоже маленький был. Брик заснул и не проснулся. Ульф плакал.

Простые слова — чистая, детская правда, ударила сильнее любого аргумента — хлестнула по рёбрам, выбив остатки сомнений.

— Я тоже не хочу, — сказал тихо.

Опустил взгляд на тесак в правой руке. Клинок хорош для пехотинца, но не для того, что мне предстоит. Чтобы убить цзянши ножом, нужно разрушить ядро — попасть в нижний котел или где там ядро находится, я даже не знал, пробить иссохшую плоть и раскрошить энергетический узел. Это требует ближнего контакта и ювелирной точности. Шансы — почти нулевые.