За ним стоял Торн. Пепельноволосый придерживался плечом за стену, один глаз смотрел прямо на человека в маске. Он молчал. Рядом возвышался Ульф, пригнув голову под притолокой. Пых сидел у него на плече и светился тревожным оранжевым.

Я отрицательно качнул головой.

Подошёл к незнакомцу ближе и наклонился. От нагретой маски шёл запах горького масла.

— Говоришь, тебя нельзя убивать здесь? — спросил я почти шёпотом. — Люди увидят?

— Сам… знаешь.

— Ты прав. Здесь нельзя.

Схватил его одной рукой за плечо, другой — за повреждённую ногу. Пальцы сжались возле прожжённого узла. Человек закричал. Крик вышел хриплым, сорвался в свист и сразу захлебнулся. Я поднял его, развернул и закинул себе на плечо. Тело оказалось тяжёлым, почти каменным, но Ци внутри уже слушалась плохо, и прежнюю плотность он удерживать не мог.

— Прогуляемся, — сказал я. — Будешь орать, и я нажму ещё раз. Твой узел вижу так ясно, словно сам его ковал. После одного нажатия нынешняя боль покажется тебе лёгкой шуткой.

Развернулся к дальнему краю Заречья, туда, где за малыми плавильнями начинались свалки. Оттуда даже сквозь дым тянуло гнилой мездрой и прогорклым салом. Дорога уходила между угольными ямами, дальше огибала Земляной Вал и терялась в темноте.

— Ты не сможешь, — прохрипел человек у меня на плече.

Теперь в его голосе звучал страх.

Я ничего не ответил и понёс его подальше от чужих окон и человеческих глаз.

Дорога за малыми плавильнями шла под уклон, и чем дальше я уходил от освещённых окон, тем меньше оставалось звука. Гул печи за спиной сначала сделался ровным, потом превратился в тёплое подрагивание под ногами, а после и вовсе пропал, оставив вместо себя капель с угольных навесов и хлюпанье моих собственных сапог. Человек лежал у меня на плече мешком, и вес его я чувствовал уже не Ци, а обыкновенной спиной, тем местом между лопаток, куда ушла отдача от его первого удара. Ярость держалась примерно до третьего поворота, потом начала оседать, как окалина в бочке, и на её место поднялась боль в правом плече, честная, тупая, с той характерной подсадкой в суставе, которая бывает, когда кость приняла удар, а мясо вокруг решило распухнуть за компанию. Ну и хорошо. Пока болит, значит соображаю.

Он молчал долго и молчал правильно, потому что по всей видимости думал. Я слышал это по дыханию: свист под маской менялся, делался то короче, то ровнее, будто человек примеривался, с какой стороны начать. Ладно, начинай. Дошли мы до места, где кончались навесы и начинались длинные, заваленные битым кирпичом отвалы, за которыми стояли уже ничьи сараи со снятыми крышами. Отсюда до ближайшего жилого окна выходило шагов полтораста, а может, и все двести, я не мерил, просто чувствовал, что крикни он сейчас — и крик уйдёт в мокрую темноту, никого не задев.

— Поставь, — сказал он. — Поставь, кузнец. Ноги у меня отнялись, бежать я не побегу, сам понимаешь.

Я поставил. Он опустился на землю боком, поджав здоровую ногу, и повреждённая осталась вытянутой в грязи неудобно, чужой какой-то, словно её приложили к телу отдельно. Пар от прожжённого узла уже не шёл, зато сквозь ткань проступало тёмное пятно, расползшееся от бедра вниз.

— Ты подумай хорошенько, — проговорил он и закашлялся, а из-под нижней прорези опять потекло. — Ты ведь ремесленник. У тебя руки для другого поставлены. Одно дело — в драке, там оно само выходит, а вот так, на холодную, когда человек уже сидит…

— Договаривай.

— Убить того, чьего лица не видишь, легко. — Он поднял руку, медленно, показывая, что в ней ничего нет. — Всякий может. Я потому и ношу это железо, что оно и мне самому помогает. Наденешь — и ты уже не Раймо, ты вроде как… должность.

Раймо. Вот, значит, как.

Он завозился, поднял обе ладони к скулам и стал отгибать нижний край накладки. Пальцы у него дрожали и соскальзывали, заклёпка возле правой щеки, та самая перетянутая, держала крепче остальных, и ему пришлось поддеть её ногтем, ободрав кожу. Маска сошла с лица с влажным чмоканьем, будто из неё выпустили воздух, и он положил её рядом с собой на грязь, аккуратно, выпуклостью кверху.

Лицо оказалось лицом. Немолодое, с обвисшими щеками, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, обыкновенное настолько, что первые несколько мгновений я просто смотрел и ничего не думал. Рубец шёл от подбородка вниз по шее и уходил под ворот, стягивая кожу так, что подбородок был чуть свёрнут набок. Он вытер рот тыльной стороной кисти, размазал кровь по щеке, посмотрел на свою руку и вытер её о плащ — тем самым домашним движением, каким мужик обтирает пальцы после того, как поел руками и постеснялся.

— Ну вот, — сказал он. — Гляди теперь.

И я глядел. А в голове у меня было совсем другое: что двое его людей ушли живыми, что видели меня в лицо, что знаютт про Эйру, про Алекса и про дом, где сейчас лежит Виго с медной трубкой в груди, и что если я его отпущу — а отпустить его сейчас можно, никто мне не мешает, руки у него пустые, нога не держит, — то через неделю, или через месяц, или когда там у него заживёт, он вернётся с людьми поумнее и с планом получше. Только я хорошо понимал, что это уже не рассуждение, а подпорка под то, что я решил ещё во дворе, когда взваливал его на плечо.

— Ты ведь и сам знаешь, что не выйдет иначе, — сказал я.

— Знаю. — Он повёл плечами, поёжился. — Я тебе потому и не вру больше. Отпустишь — пойду и продам вас, за деньги, за что придётся. Такая работа. Ты вот скажи, кузнец… у меня в Косом ряду баба есть, не жена, а так, живём.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Да сам не знаю. — Он усмехнулся, и от усмешки рубец на шее натянулся некрасиво. — Говорится.

Позади, шагах в двадцати, скрипнул кирпич.

Я развернулся раньше, чем сообразил, что это, и Костный Очаг успел толкнуть в ладони жар прежде, чем я его придавил. Из темноты между отвалов вышел Торн. Босой, в одной штанине, задранной выше колена. Дышал он тяжело, через рот, и когда остановился, ему пришлось опереться ладонью о стену сарая. Пепельноволосый, конечно, шёл за мной от самого дома — и никто его, само собой, не удержал, потому что удерживать было некому, Ульф остался при Виго, а Алекс не тот человек, чтобы хватать Торна за пояс.

— Я тебе сказал сидеть, — проговорил я.

— Ага. Сказал.

Он посмотрел мимо меня, вниз, туда, где сидел человек без маски, и вот тут лицо у него сделалось нехорошее. Я такое видел у мужиков, которые долго терпели, а потом им сказали, что можно.

— Так это ты, значит. — Торн двинулся ближе, приволакивая ногу. — А я тебя всё по дыханию помнил, по свисту твоему. Думал, там под железом что похуже.

— Пепельноволосый, — сказал сидящий устало.

— Молчи. — Торн повернулся ко мне и заговорил быстро, глотая окончания, будто боялся, что я перебью: — Кай. Ты отойди. Правда, отойди, я не в шутку. Он меня водой поливал, к столбу привязывал, руку эту мою обсуждал, будто скотине копыто щупал. И про Эйру говорил, ты не слышал, а я слышал. У нас в Рудах так и заведено: кто на тебя молот поднял, тому ты и отвечаешь, сам, никого не просишь. Дай я. Тебе-то оно зачем.

Вот оно, значит. Стой в стороне, отвернись, посмотри на дождь, а потом вернёшься к Алексу и скажешь, что всё уладилось. Удобно ведь. Настолько удобно, что у меня внутри на секунду отпустило, честно отпустило, и от этого сделалось противно.

— Нет, — сказал я.

— Кай…

— Нет, Торн. — Я взял его за плечо, за здоровое, и держал, пока он не перестал переступать. — Я его сюда принёс. Не ты. Я его через полдвора тащил и знал, зачем тащу, и решать за меня некому. Ты сегодня своё уже отработал, хватит с тебя.

Он смотрел на меня одним глазом, второй заплыл окончательно, и я видел, как он подбирает слова, а слова не подбираются. Потом он выдохнул и отступил на шаг, к стене, и остался там, повернувшись боком, не стал глядеть прямо.

Человек внизу успел за это время подтянуть под себя вторую руку. Он уже понял — со процентов. По лицу видно было — понял и приготовился что-то ещё сказать, набрал воздуха, а мне вдруг стало ясно, что если он скажет, я буду это слушать, а потом слушать ещё, и так до утра может продолжаться.