Послышался ропот неуверенного согласия, но кожей чувствовал, что в умах мужчин идёт борьба. Каждому хотелось выбраться отсюда — инстинкт выживания шептал: «Почему не я? Чем я хуже?».

— Понимаю, мужики, — сказал мягче. — Каждый из вас считает себя достойным. И вы правы. Раньше вы сражались за то, чтобы вас заметили, но делали это в одиночку, грызясь друг с другом. А теперь вы — одно целое, это ваша главная сила.

Выдержал паузу.

— По поводу того, взять ли кого-то с собой — не могу ответить сейчас — не хочу решать наобум. Дайте мне время. Я пересплю с этой мыслью, а утром скажу. Обещаю.

Чувствовал на себе физическое давление десятков взглядов, полных надежды, зависти и страха.

Вдруг тишину разорвали тяжелые шаги, что разносились по всей кузне, отражаясь от сводов. Мы все разом повернули головы к главному входу.

По ступеням вразвалку спускался Брандт.

Кувалды у мужика нет — тот просто шёл, заложив руки за спину, и оглядывал цех взглядом, всматриваясь в толпу, сгрудившуюся вокруг меня и готовых топоров.

Голоса мгновенно затихли — все ждали. Те мастера, у кого ещё оставалась незавершённая работа, молча разошлись по местам и продолжили ковать или закаливать — делали тихо, стараясь не привлекать внимания. Остальные замерли в оцепенении.

Оружейник дошёл до штабеля готовой продукции и остановился — окинул чёрную груду металла долгим взглядом. На огромном лице не читалось ни эмоций, ни мыслей, только каменное спокойствие.

Мужик смотрел на топоры, не двигаясь, а затем медленно перевёл взгляд на меня.

— Пошли, — сказал гигант тихо, но требовательно.

Брандт выглядел не просто злым, а измотанным. В глазах, обычно пылавших бешенством, читалось что-то новое: недовольство, смешанное с вынужденной покорностью, словно его самого только что прогнали через пресс.

Оглянулся на мужиков-кузнецов — во взглядах застыло непонимание. Почему сейчас? Ещё не рассвет, смена не закончена, меня обещали забрать утром… Куда ведут? В «Горнило»? Или сразу в штольню, подальше от лишних глаз?

— Давай уже, — рявкнул оружейник с раздражением в голосе, не глядя на меня.

Я перехватил несколько взглядов — Томас, Лысый и другие смотрели обречённо, но с поддержкой. Их глаза говорили: «Давай, пацан. Всё нормально будет. Нужно идти — другого выхода нет. Мы держим за тебя кулаки».

Кивнул им, прощаясь, и пошёл к выходу из цеха. Тяжёлые шаги Брандта, похожие на удары молота, доносились из-за спины — мужик конвоировал меня.

Мы прошли через весь зал, лавируя между остывающими горнами, и поднялись по ступеням на каменный уступ. Невольно заглянул в тёмный проём, ведущий наверх, к выходу из пещеры — в глубине туннеля несколько масляных ламп отбрасывали пляшущие тени на мокрые стены.

Остановился на развилке, не понимая, куда идти: на выход, или налево, в казармы.

Гигант поравнялся со мной и тоже замер — скользнул взглядом по выходу, словно самому хотелось сбежать отсюда, а потом посмотрел в чёрный зев прохода, ведущего в прохладное нутро казарм.

— Иди, — буркнул мужик тихо, стараясь не встречаться со мной взглядом. Видно было, что каждое слово даётся оружейнику с трудом. — Вещи сменные возьми, чтобы не вонял, как свинья.

Вещи? Чистые? Меня ведут не в пыточную — нужно будет встретиться с кем-то важным? В Замке? Мысли зароились в голове, но я понял одно: гадать бессмысленно. От того, что стою тут столбом, дело с места не сдвинется.

Молча кивнул и нырнул в проход к спальням.

По пути кольнула мысль: Если старина Ульф уже спит, то разбудить его к ужину будет некому — останется голодным до утра. От этого стало досадно — чёрт, нужно было подумать об этом ещё в кузне, попросить кого-то из мужиков… Решил: когда буду возвращаться, перехвачу кого-нибудь и попрошу об услуге.

Добрался до нашего угла — на нижнем ярусе, свернувшись калачиком, мирно спал молотобоец. Рот приоткрыт, изо рта с присвистом вылетали слюнные пузыри. Спит, как ребёнок — устал, бедняга, замучился…

Я стащил со своего яруса мешок, достал чистую рубаху и целые штаны — ткань была приятной и прохладной, а вот мои руки были уже твёрдыми как дерево, и сплошь покрыты въевшейся грязью, которую не брала даже жёсткая мочалка Ганса. Стало жаль марать чистую одежду, но выбора не было.

Пошёл назад. Проходя мимо койки Гуннара, замедлил шаг и замер — старика нет.

Постель аккуратно заправлена, грубое одеяло натянуто, на подушке лежали пожитки. Рядом, на гвозде, висела его потёртая кожаная сумка через плечо.

Интересно… Где же мастер? В лазарете, отлёживается после удушения? Или его увели? Тревога шевельнулась в животе.

Я поспешил назад в цех — там всё по-прежнему: запоздалые удары молотов, одинокий гул горнов — кто-то, видимо, доделывал норму или исправлял брак. Возле начала конвейерной ленты сбилась в кучку группа кузнецов, о чём-то тихо перешёптываясь. Заметив меня, те притихли.

Брандт стоял на том же месте, у лестницы — глаза недобро блестели во тьме, следя за каждым моим движением.

Не стал терять времени — окликнул мужиков и попросил: как только начнётся ужин, пусть разбудят моего молотобойца или, ещё лучше, принесут тому поесть в казарму — не в службу, а в дружбу. Мастера тут же закивали, заверили, что о детине позаботятся и чтоб я не переживал — долг платежом красен.

Гигант-оружейник, не дожидаясь, пока закончу, развернулся и зашагал наверх, по каменному полу, на котором плясали тёплые отсветы ламп. Я двинулся следом.

Не скажу, что распирало от любопытства, куда именно меня ведут, скорее, был отстранённый интерес, смешанный с тревогой, но по большому счёту было уже всё равно.

Широкая спина Брандта покачивалась в такт тяжёлой походке — на нём была всё та же грубая куртка, прожжённая искрами, подпоясанная широким ремнём с инструментами. Фигура то растворялась в полумраке перехода, то вновь выплывала на освещённые участки.

Внезапно ощутил, как мне зябко — холод камня пробирал до костей, ведь Огненная Ци — внутренний обогреватель, была надёжно перекрыта, спрятана внутри. Без неё чувствовал себя голым — каждый шаг отдавался тяжестью в теле, кости ломило от накопившейся боли и усталости.

Мы поднялись почти на самый верх, к развилке. Один из проёмов, ведущий ещё выше, был освещён гораздо ярче. Гигант свернул именно туда. Здесь всё изменилось — стены больше не напоминали пещеру — аккуратно выложены из тёсанного камня, подогнаны блок к блоку. На некоторых булыжниках заметил выгравированные знаки и руны. Держатели для масляных ламп были не простыми крюками, а коваными произведениями искусства в виде лап грифонов.

Этот коридор уходил вверх гораздо круче предыдущего и начал закругляться, превращаясь в винтовую лестницу внутри башни.

Наконец, вышли в небольшую круглую залу — уже не цех, а преддверие Замка. Пол выложен мозаикой, на стенах — гобелены с охотничьими сценами, потемневшие от времени. Несколько дубовых дверей с бронзовыми ручками вели вглубь крепости. В центре стояла подставка для оружия, а у стены — дубовое кресло с высокой спинкой.

Брандт остановился возле кресла. Я замер рядом. Лица не видел, мужик стоял полубоком — только мясистый нос и глаза, скрытые за завесой ржавых косичек, в которых запуталась вековая копоть.

Оружейник не двигался, и я тоже — стояли в молчании, которое давило сильнее каменных стен.

Наконец, одна из дверей бесшумно отворилась, и на пороге появился молодой парень — высокий, тощий, но как-то странно сутулился, стараясь казаться ниже и незаметнее — одет был в ливрею цветов барона, но без герба, лицо гладкое, с бегающими глазами.

Парень проскользнул через зал, и остановился в центре, не доходя до нас пары шагов.

— Вот. Теперь он твой, — с презрением буркнул Брандт.

А затем резко развернулся и стремительным шагом направился назад, в темноту лестницы, откуда пришли. Я опешил — хозяин «Кузни» просто выступил в роли провожатого? Лично спустился, чтобы привести к этому лакею?