Полуторка стояла. Кузов был залит водой, на полу лежал один из зенитчиков, лицом вниз, второй сидел у борта, держа руку, из которой текло. Третий, наводчик, висел на сиденье, свесив голову, и куска спины у него не хватало.

Я вскочил в кузов. Снял наводчика с сиденья — он был лёгкий — и сел сам.

Четыре рукоятки. Две у левой руки, две у правой. Кольцевой прицел перед лицом. Четыре ленты, из четырёх коробок, и все четыре целые. Четыре кожуха, и по кожухам текло — не вода. Всё в мелкие дырки от осколков.

— Как⁈ — заорал я тому, что с рукой. — Как наводить⁈

Он поднял голову. Молодой, курносый, белый.

— Правые — по горизонту! Левые — по высоте! Кольцо — упреждение, три кольца на пикирующий!

— Спасибо!

Пятый шёл на мост. На нас. С сиреной. Я поймал его в кольцо и повёл — три кольца вперёд, как сказано, — и нажал.

Четыре «максима» ударили разом, полуторка присела, мне в лицо полетела вода из кожухов, и трассы ушли вверх — четыре ряда, красные, и первые пять секунд они шли мимо. Он рос в кольце. Я довернул правыми, ещё, и трассы легли на него — по крылу, по крылу, я это видел, — и он дёрнулся. Не упал. Дёрнулся, вышел из пике раньше, чем надо, и бомба ушла далеко, в лес за мостом, и он потянул вверх, и за ним потянулась серая полоса.

— Есть! — заорал курносый.

— Вятка! Воды!

Вятка был внизу, у колеса. Он посмотрел на меня, посмотрел на кожухи, из которых текло, и побежал к реке с ведром, которое не знаю где успел взять.

Шестой пошёл на мост.

Я его вёл от начала — три кольца, как учили полминуты назад. Он не долетел. Он увидел трассы, или увидел, что стало с пятым, и вышел из пике на полпути, а бомба легла в реку, далеко, и он ушёл за своими.

Гул ушёл на запад. Стало слышно, как кричат.

Я отпустил рукоятки. Руки тряслись. Не как у лейтенанта — мелко, изнутри, как после отбойника. Пулемёты стояли с задранными стволами, и из кожухов текло на пол, и пар — еле-еле, четыре тонких струйки.

Вятка влез в кузов с полным ведром и стал лить в первый кожух. Вода уходила и тут же выходила снизу, через дырки.

— Дырявый, — сказал он.

— Лей больше, значит.

— Ну.

Он лил. Курносый сидел у борта, держал руку и смотрел на меня.

— Ты кто?

— Пулемётчик Федя. — Я слез с сиденья. — Ты чего с рукой?

— Осколок. Ничего.

— Ничего — это когда не течёт. Вятка, перевяжи. Бинт у него в сумке, у всех зенитчиков сумки.

Вятка поставил ведро, достал у курносого из сумки бинт и стал мотать. Курносый шипел. Я слез с полуторки и посмотрел на мост.

Мост стоял. У ближнего пролёта была дыра, в которую заглядывали трое сапёров с досками. По мосту уже шли — пешие, потом подвода. На спуске горело три машины и лежали бывшие люди.

По откосу спускался Кожемяко. На костыле, с MG-34 на плече, медленно, по одной ноге. Дошёл до полуторки, остановился, посмотрел на кузов, на пулемёты, на Вятку с бинтом.

— Довнар, я приказал лежать.

— Вы не приказывали, товарищ лейтенант. Вы кричали «Довнар», но это же не приказ.

Он смотрел на меня. Потом — на серую полосу дыма, которая всё ещё висела над лесом за рекой, там, куда ушёл пятый.

— Это вы?

— Это четыре «максима». Я только крутил.

— Прокудин, — сказал он. — Это он?

— Он, — сказал Вятка, не отрываясь от бинта. — Три кольца.

Капитан зенитчиков пришёл через полчаса. Пешком, с того берега, по мосту, который уже пропускал грузовики. Он был в фуражке с синим околышем, злой, с бумагами, и первое, что он сделал, — посмотрел на кузов, на наводчика, которого мы уложили у колеса и накрыли брезентом, и на второго, которого тоже.

Потом на курносого.

— Лапшин, кто стрелял?

Курносый показал на меня здоровой рукой.

Капитан посмотрел.

— Кто такой?

— Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар. Расчёт ДП. Идём от Лиды на Могилёв. По приказу майора из Столбцов.

— Какого майора?

— Круглого, с тетрадкой.

Капитан посмотрел на кузов ещё раз. На четыре ствола. На воду на полу.

— Из зенитного стрелял раньше?

— Никак нет.

— Врёшь.

— Никак нет, товарищ капитан. Лапшин объяснил. Правые — по горизонту, левые — по высоте, три кольца.

Лапшин закивал.

— Расчёт у меня, — сказал капитан, — был три человека. Остался один, и тот с рукой. Установка дырявая, но стреляет. Ты остаёшься.

— Никак нет.

— Что?

— У меня лейтенант, товарищ капитан. — Я показал на Кожемяко. — Раненый. И приказ — Могилёв.

— Приказ я тебе перепишу.

— Лейтенанта тоже перепишете?

Капитан посмотрел на Кожемяко. Кожемяко стоял на костыле, с MG-34 на плече, в очках с треснувшей линзой, и смотрел на капитана так, как учитель смотрит на директора.

— Товарищ капитан, — сказал Кожемяко. — Ефрейтор Довнар и красноармеец Прокудин — мой расчёт. Единственный. Я их от Лиды вывел, и я их доведу. Куда — не важно.

— Довели? — спросил капитан. — Это они вас довели.

— Это одно и то же, — сказал Кожемяко.

Капитан молчал. Потом плюнул под ноги.

— Так. Установка идёт на Могилёв, с колонной. Всё равно тут стоять уже не с чем. Ты, Федя, едешь на ней. Наводчиком. До Могилёва. Лапшин — с тобой, будет учить, пока рука. Лейтенант твой — в кабину, там мягче. Второй твой — в кузов, вода на нём. В Могилёве сдашь установку в зенитный дивизион, кому скажут, и иди к своей пехоте. Понял?

— Так точно.

— И чтоб к Могилёву у меня из этого ещё один расчёт был. Из кого хочешь. Хоть из баб.

— Из баб не надо, товарищ капитан, а от они воду лучше Вятки носят — ему будет обидно.

Вятка засопел.

Капитан посмотрел на него, на меня, на Кожемяко, на четыре ствола.

— Пулемётчик Федя, — сказал он. — Ну-ну.

И пошёл обратно на мост.

Тронулись через час. Полуторка шла в голове колонны — капитан так приказал, «чтоб стреляла первой», — и мост под ней скрипел, а сапёры у дыры кричали «медленней». Кожемяко сидел в кабине рядом с новым водителем, которого капитан выдернул откуда-то, и держал MG-34 между колен. Я сидел на сиденье наводчика. Вятка сидел на полу кузова с ДП, ДТ на проволочных сошках, коробкой, дисками и двумя вёдрами воды, которые он придерживал ногами. Лапшин сидел напротив с перевязанной рукой и объяснял.

— Кольца — на скорость. Пикирующий — три. Горизонтальный — одно. Который на тебя — ноль, просто держи.

— Понял.

— Ленты — когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.

— Понял.

— Кожухи…

— Дырявые.

— Дырявые. Лей и стреляй.

— Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?

— Я не белый.

— Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.

— Это пулемёту, — сказал Вятка.

— Ему тоже. Не пить — лицо.

Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.

Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.

Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.

— Федь.

— Ну.

— Это же четыре «максима».

— Четыре.

— А мы с одним ДП были.

— С одного.

Он помолчал.

— Это как с телеги на паровоз.

— Только паровоз дырявый.

— Ну.

Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.

— Это что?

— Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней — Лапшин, вот он.

— Она течёт.

— Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.

Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.

— Принято в неисправном состоянии. Наводчик — при установке. Остальные свободны. Пехота — там. — Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым — пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.