Эйра поднялась наверх. В комнате было прохладно. Она положила копию заявления в сундук, спрятала под рубахами и некоторое время держала ладонь на крышке, словно бумага могла выбраться сама.

Потом сняла кожаный наруч. На запястье проступил старый ожог неправильной формы, похожий на след чужого клейма. Эйра провела по нему пальцем.

Где же Кай?

Мысль возникла привычно. Она мотнула головой, потому чтто сейчас следовало думать о другом.

Завтра на рассвете ей предстояло встать у чужой наковальни.

И Кай об этом ещё не знал.

Виго собрался ответить, однако воздух застрял у него в груди, и слабый вдох сразу перешёл в кашель. Он согнулся, вцепившись пальцами в край одеяла. Первый толчок вышел сухим, второй будто разодрал что-то внутри, а после третьего на нижней губе проступила кровь. Алекс оказался возле лежанки раньше, чем я успел подняться. Подхватил Виго за плечо, прижал к его рту сложенный платок и велел дышать через нос, медленно, насколько получится. Кровь быстро пропитала ткань тёмным пятном.

Я смотрел, как под кожей у больного ходят рёбра, и прежний вопрос уже казался лишним. Разговор вытягивал из него остатки сил. Каждое слово приходилось поднимать со дна груди, как ведро из глубокого колодца, а там, судя по лицу Алекса, и без наших расспросов оставалось всего ничего.

— Виго, давай отложим, — сказал я тихо. — Отдохнёшь, Алекс закончит с составом, тогда и продолжим. Жизнь всё-таки важнее этого двора. Бумаги подождут, интриги тоже никуда не денутся.

Виго приоткрыл глаза. На платке прибавилось крови, и Алекс повернул ткань чистой стороной.

— Жизнь, — прохрипел больной. — Где она у меня, кузнец? Покажи пальцем, коли разглядел. Я, может, тоже полюбуюсь.

— Пока говоришь со мной, значит, есть. Вроде так это работает.

Я подвинулся ближе, поставил локти на колени и некоторое время смотрел на его руки. Огромные когда-то кисти высохли, суставы выступили под кожей, однако следы ожогов никуда не делись. Эти руки держали клещи много лет, клали горн во дворе Медного Ряда и переделывали чужую работу семь раз, пытаясь понять, отчего металл рушится сам собой. Они ещё лежали поверх одеяла. Вот оно, собственно. Прямо сейчас.

— Только это и имеет значение, — продолжил я. — Ты живой. Всё остальное потом. Предки подождут. Земля тоже. Честь твоя от одного часа молчания никуда не денется. А я не хочу забирать у тебя последнее время допросом, который нужен мне.

Виго долго молчал. Кашель постепенно отпустил, хотя дыхание продолжало посвистывать. Алекс вытер ему подбородок и отошёл ровно на шаг, оставшись рядом. Берта сидела на полу возле лежанки и следила за каждым движением платка. Мартен прикрыл заслонку топки, после чего комната погрузилась в более мягкий свет. За стеной ливень стучал по железу, вода стекала с кровли непрерывным шорохом, а где-то совсем близко Пых возился в складках одеяла у ног Виго и недовольно потрескивал, потому что Ульф снова проверял его спину ладонью.

Виго опустил взгляд. Большой палец медленно тёр вытертый край ткани, будто под ним находилась шероховатость, которую требовалось снять.

— Отлежусь, — произнёс он наконец, — и могу уже языка не поднять. Тогда всё это со мной уйдёт. Никто не узнает, для чего нас троих по дворам раскидали, кому работа понадобилась и отчего один наверх поднялся, а двое сгнили. В могилу такое брать не желаю. Мешать будет. Вдруг там и вправду наковальню дадут, а я возле неё стану думать, чего при жизни язык за зубами держал.

Он перевёл дух, поморщился и посмотрел на меня.

— Слушай, северянин. Первого я знал хорошо.

Алекс остался стоять у изголовья. Платок он не убрал, держал в ладони наготове, и по тому, как его пальцы то сжимались, то отпускали ткань, я понимал: времени на долгий рассказ у нас действительно мало.

— Звали его Одо, — продолжил Виго. — Литейщик с Восточных улиц. Тяжёлый был мужик, грудью с дверной проём, голос такой, что песок с форм осыпался. Друзьями мы с ним не ходили, за одним столом редко сидели. Только я всегда интересовался чужой работой. Кто чем живёт, как форму ставит, где глину берёт. Мастеру полезно чужой двор видеть, даже коли руки у хозяина растут совсем по-другому.

Виго шмыгнул носом и прикрыл глаза. Алекс поднёс чашку к его губам, позволил сделать один глоток и сразу отвёл её.

Позапрошлым летом Одо получил заказ на литое ложе. В цеховых книгах, вероятно, стояло что-нибудь привычное, вроде корыта для красильни или кожевенного чана, хотя Виго этого уже не знал. Сам заказ выглядел странно: требовалось отлить округлую чашу с двойной стенкой, глухую снизу и тяжёлую по краям. Внутри должно было лежать нечто круглое, крупное, почти с малый бочонок. Заказчик привёз светлый металл в слитках и потребовал добавлять его в обычный расплав малыми долями.

Одо переливал ложе четырежды. После первого остывания по внутренней стенке пошли поры. Во второй отливке металл словно проел сам себя возле дна. Третья дала трещину уже в форме, и расплав вытек в яму, прожёг подсыпку и едва не оставил мастера без ног. Виго приходил к нему дважды, слушал жалобы, совал нос в формы и раздавал советы, чего уж там. Тогда он считал, что понимает металл лучше литейщика. Советовал менять уголь, сушить глину дольше, добавлять чистый лом для вязкости. Одо выслушивал, ругался, снова плавил. Четвёртая отливка вышла приемлемой, и заказчик забрал её вместе со всеми обломками.

— Потом что с ним стало? — спросил я, когда Виго замолчал надолго.

— Да почитай то же, что со мной. Только помер он взаправду.

Одо повесили стоимость испорченного металла и расходы за сорванный срок. Заказчик исчез из книг, поручительство осталось на мастере. Литейщик продал инструмент, потом заложил дом. Зимой он слёг с грудью и к весне умер. Цех похоронил его за свой счёт, поскольку взыскивать к тому времени было уже нечего. Двор на Восточных улицах заперли, и замок там висел до сих пор, если Виго ничего не перепутал. Может, уже сняли. Пять месяцев в Заречье отрезали его от городских слухов.

— А второй? — спросил я.

Виго задышал чаще. Алекс приложил два пальца к его шее, нахмурился и хотел, кажется, прервать разговор, однако больной сам поднял ладонь.

— Второго знал по слухам. В кабаках про него говорили. Тихо говорили, потому что уже тогда люди понимали: дело с душком, и громким голосом его лучше не обсуждать. Витторе Гладкий. Чеканщик.

— Гладкий — прозвище?

— Ага. У него вся работа гладкая выходила. Шов проведёт, и ноготь не зацепится. Лист вытянет тоньше кожи, а тот нигде не лопнет. Сам тоже гладкий был: борода выбрита, волосы маслом уложены, кафтан без пятнышка. Даже после целого дня у молотков выглядел так, будто из купальни вышел.

Витторе получил свой заказ примерно в те же месяцы, когда Одо возился с литым ложем. Ему передали полосы того же светлого сплава или очень похожего; точнее Виго утверждать не брался. Чеканщик тянул из них тонкие жилы, укладывал по округлой поверхности и вырезал с внутренней стороны рисунок, похожий на сеть под кожей. Люди, заглянувшие к нему во двор, видели только куски. Одни рассказывали про медный образец, на котором Витторе проверял шаг. Другие клялись, что видели круглую форму с прорезями, куда жилы должны были лечь заподлицо. Сам Гладкий на расспросы улыбался, ставил кружку и переводил разговор на погоду.

— С ним случилось то же самое? — спросил я.

Виго горько улыбнулся, и на мгновение в его глазах появилось что-то почти живое.

— Нет. Этот, видать, справился. Либо вовремя понял, с кем дело ведёт. Пропал он тоже, только иначе. Двор продал сам. Инструмент вывез, подмастерьям заплатил, книги закрыл чисто. Через полгода слух прошёл, что Гладкого видели в Короне. Я потом сам ходил туда по заказу, ещё до своего разорения, и видел его вывеску. Имя прежнее, клеймо большое, свежим золотом выведено. Контора при доме, где белый осовец на воротах. Самого Витторе я не встретил. Работал он там или уже снова поднялся выше — кто его разберёт.