Самый первый, отдавая затвор, пожаловался Вятке:

— Я ведь на пять минут зашёл.

— Я тоже, — посочувствовал Вятка. — Ещё у Немана.

Назавтра любопытные спрашивали издали, надолго ли показ.

Пятого нас подняли до света, и по тому, как густо шла на запад артиллерия — наша, много, впервые столько нашей, — всё стало понятно без политрука.

Пошли и мы. «Максим» на санях, Машка в оглоблях, MG у меня за плечом, Клюев рядом с коробками — вторым номером при трофейном, пока Вятка при «максиме».

Мороз стоял за тридцать. Немцам он был не по уставу: первые пленные, которых вели навстречу, шли в шинелях на рыбьем меху, с полотенцами поверх пилоток, и на них не хотелось смотреть, а приходилось.

Деревни, которые мы проходили, стояли через одну. Одна — целая, только пустая. Следующая с торчащими из руин трубами.

В той, что с трубами, из погреба вылезли четверо: баба, старик и двое детей, замотанных до глаз. Стояли у своей печи — печь была ещё тёплая, на ней сидела кошка, единственная целая вещь на всё пепелище, — и молчали. Не жаловались, не просили. Смотрели, как мы идём.

Гринюк вышел из колонны, обошёл три ближних печных остова, потрогал нижние венцы.

— У этой целы. — Он снял с саней топор. — Жерди есть в овраге, я видел.

Ремез подошёл разбираться, почему пулемётный расчёт стоит. Посмотрел на бабу, на детей, на Гринюка с топором. Снял рукавицы и взялся за жердь.

За полчаса над погребом встал накат в один слой и завалинка из снега. Старик всё это время держал Машку под уздцы, и это было нужно не Машке, а ему.

Пошли дальше. Кошка смотрела нам вслед с печи.

Арьергард встретил нас перед третьей деревней.

Я его услышал раньше, чем увидел: пулемёт с околицы, из-за риги. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт.

Такт я знал. Под Ушаково он бил так же — и ушёл раньше, чем я его нащупал.

— Расчёт — к бою. Клюев, со мной. Вятка — «максим» на прямую, работай по риге, дави. Не попадёшь — и не надо. Пусть смотрит на тебя.

Вятка развернул сани, дал длинную по риге. Оттуда ответили — по двое, по двое, аккуратно. Мы с Клюевым пошли оврагом, вправо, в обход.

Пехота поднялась раньше, чем мы вышли на рубеж. Ей было холодно лежать, и она пошла, и пулемёт с околицы перенёс огонь на неё. Вятка привстал у саней перекинуть прицел.

Пара пуль пришла в него.

Я это увидел из оврага — как он сел за щит, удивлённо, держась за бедро, и как Шилов уже полз к нему с сумкой, потому что Шилов всегда оказывался там раньше всех.

Работать надо было дальше. Мы вышли из оврага во фланг, и я дал по риге три очереди из MG — его калибром, его темпом. После третьей оттуда не ответили.

На позиции за ригой было пусто. Вытоптанный снег, стреляные гильзы, и от лёжки уходила тропка — ко второй лёжке, а от той к третьей, и все три были отрыты заранее, с брустверами из снега, политого водой.

Он готовил три. Я бы тоже готовил три.

Деревню взяли к полудню. Я вернулся к саням.

Вятка лежал на лентах, перетянутый, серый, и злился на собственную ногу.

— Кость. — Санитар затянул узел. — Отвоевался. Надолго.

Его перекладывали на волокушу, и он держал меня за рукав, пока перекладывали.

— Диски забери. В санях, под соломой. Три, снаряжённые.

— Заберу.

— И глицерин на весну слей, летом на нём нельзя, вода нужна…

— Солью.

— И это… — Он посмотрел на «максим», на кожух, к которому полтора года прикладывал ладонь.

Больше ничего не сказал.

— Возвращайся, Вятка, — пожелал ему я.

Волокуша пошла в тыл. Я ждал вопроса, с которым он выходил из каждого боя, — и не дождался.

Он не спросил про «живём». Первый раз.

Дальше был декабрь, и он весь был такой: на запад, деревня, ночёвка, на запад. Клюев встал к «максиму» вторым номером — руки у него были быстрее вяткиных, а вот шланг он держал не так. Никто сразу не держит так.

На ночёвке я передал ему главное.

— Ладонь на кожух. Каждый час. Тёплый — живой, холодный — буди меня.

Клюев положил ладонь. Подержал. Прислушался.

— Булькает.

— Это вяткино слово. Пользуйся аккуратно.

Под Новый год, на днёвке, к огню вышел человек с палочкой, прихрамывающий, в новой телогрейке.

— Калужский⁈

— Я, товарищ ефрейтор. Выписан в часть.

— Ноги?

— Ходят. Танцевать не буду.

— Ты и раньше не танцевал.

— Теперь есть уважительная причина.

Он сел к огню, между Гринюком и Клюевым, огляделся — на «максим» со щитом, на сани, на Машку, на MG у станка — и не спросил ни про кого, потому что в санбат такие новости доходят раньше писем.

Шилов молча налил ему из котелка. Гринюк подвинулся. Машка у саней переступила и вздохнула по-человечески.

Я достал компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север.

Мы шли на запад. Первый раз с июня.

Новый год встречали в землянке, и ёлка у нас была лучшая в батальоне — потому что единственная.

Гринюк принёс её из лесу вместе с дровами — маленькую, с локоть, — и поставил в снарядную гильзу, как в вазу. Наряжали всем расчётом. Калужский повесил трофейную ложку. Шилов — звёздочку с пилотки, не сказав, с чьей. Клюев долго ходил вокруг, потом снял с шеи мешочек с семечками и повесил на нижнюю ветку.

— Это чтоб чего было? — спросил Шилов.

— Чтоб было, — сказал Клюев, и крыть было нечем.

К вечеру пришёл посыльный от кухни и принёс котелок с добавкой — отдельной, именной, «пулемётчикам от Степаныча». В котелке была каша с мясом, и мяса в ней было больше, чем каши.

— Переманивает, — определил я. — Клюев, держись. Это он не нас кормит, это он тебя сватает.

— Я обратно не пойду, — сказал Клюев с набитым ртом, но котелок отодвигать не стал.

Наркомовские к празднику выдали, и Пилипчук — со своей стороны, по ведомости, которую никто никогда не увидит, — добавил. Сели в одиннадцать, по времени комбата, потому что часы на весь батальон тоже были лучшие, комбатовские, и полночь в этом секторе фронта наступала тогда, когда он скажет.

Полночь комбат назначить не успел. Без чего-то двенадцать за спиной, у артиллеристов, ударило — раз, другой, потом весь дивизион, слитно, как салют, и по немецкой стороне пошло греметь.

— Вот теперь точно, — сказал Гринюк.

Выпили стоя. Тост говорил я и сказал плохо, два слова, чему уживился больше остальных. Одну кружку налили лишнюю и поставили на подоконник, к затянутому льдом стеклышку, и кто в ней — Коробов, лейтенант, Зыков, Баранчук — не уточняли. Места хватало всем.

Машке вынесли сухарь. Она взяла его с ладони аккуратно, губами, и вздохнула так, что с крыши хлева поехал снег.

А в первом часу, когда уже укладывались, пришёл почтальон — настоящий, с сумкой, по случаю праздника добравшийся до передовой, — и среди прочего выложил на стол треугольник, надписанный крупно, старательно, с нажимом, почерком Вятки:

«Пулемётчику Феде».

Ниже был номер полевой почты, но он был уже не нужен.

Я читал вслух, а расчёт сидел вокруг стола, как у приёмника.

'Здравствуй, Федя, и все, кто там при кожухе. Довезли меня хорошо, только долго. Кость собрали, доктор говорит — срослась бы, я говорю — сроки какие, он говорит — не булькай. Образованный. Лежу в гипсе по самое некуда, гипс как кожух, только не булькает, я проверял. Кормят кашей, каша жидкая, я бы в такой воде патроны мыл, а они её едят. Народ в палате разный, скучный. Я тут одному ходячему объясняю устройство на табуретке, табуретка вместо тела, ножка за ствол. Сестра Тоня говорит — вы бы, больной, лучше спали. А я говорю — я лучше объясню, спать после войны будем. Федя, Клюеву скажи, чтоб ладонь на кожух каждый час, он парень ничего, только пусть не торопится, вода торопливых не любит. Гринюку поклон, Шилову скажи, что должно быть, он поймёт. Про ногу не пишу, чего про неё писать, она теперь казённая. Живём.