Прокудин'.

Дочитал — тихо было. Потом Шилов сказал:

— Должно быть.

И все почему-то выдохнули.

Письмо я убрал в планшет, к чертежу и компасу. Клюев в ту ночь вставал к пулемёту дважды — ладонь на кожух, — хотя по такому морозу хватило бы и раза.

Сорок второй год начался с деревни Гвоздёво, и в Гвоздёве было всё.

Немцы уходили из неё быстро. Это было видно по следам: по дороге на запад валялось то, что бросают на бегу, — каска, пустой ящик, мотоцикл с задранным колесом, — а в самой деревне стояло то, что бросают, когда бежать уже некогда. У церкви без креста — три грузовика с брезентом. В риге — штабеля. В крайней избе — склад помельче, аккуратный, с полками, которые кто-то успел сколотить, а вывезти не успел.

Пехота вошла первой и к нашему приходу уже осваивала трофейный фонд. Из риги выходили люди с одеялами, с коробками, с чем-то блестящим, и у каждого было лицо человека, который нашёл что-то своё.

Я поставил сани у церкви.

— Не трогать. Сначала смотрим, потом трогаем.

— Мы уже, — сказал Шилов.

— Что — уже?

— Посмотрели. — Он показал руки.

Руки были пустые, и это настораживало сильнее, чем если бы в них что-то было.

Гринюк пошёл по риге первым — медленно, вдоль штабелей, глядя не на добро, а под добро: на проволоку, на верёвочки, на всё, что тянется от вещи куда-то. У двери он присел, посмотрел на ящик, стоявший отдельно и слишком ровно, и обошёл его стороной.

— Этот не брать.

— Почему?

— Потому что его поставили. Остальное — бросили.

Ящик потом забрали сапёры, и в нём действительно было не мыло.

Пилипчук появился через час. Я не знаю, как он узнал, — рота шла в трёх километрах сзади, — но он пришёл пешком, с планшетом, с карандашом за ухом, и встал на пороге риги, как хозяин, вернувшийся с ярмарки.

— Это что делается? — тихо спросил он.

— Имущество, товарищ старшина.

— Это не имущество. — Он смотрел, как мимо него боец в третий раз несёт одеяла. — Это разбазаривание. Имущество — это когда записано.

Мы переглянулись, и через полчаса на входе в ригу стоял стол из двери, за столом сидел Калужский с палочкой у колена и с ведомостью, а над Калужским висел лист, на котором моей рукой было написано: «Приёмный пункт трофейного имущества. Сдача — свободно. Выдача — по акту».

Работало это так. Кто нёс из риги — того заворачивали к столу: сдай, запишись, получи обратно то же самое, но уже законное. Сначала не шли. Потом прошёл один, получил своё одеяло назад с записью «выдано во временное пользование» и понёс его по деревне уже не как вор, а как ответственное лицо. К обеду очередь стояла в обе стороны.

— Зачем им это? — Клюев смотрел на очередь с уважением и непониманием.

— Затем, что взятое могут отнять. А выданное — уже нет. За выданное ты сам с кого хочешь спросишь.

Чужой старшина из первого батальона пришёл ругаться — склад-де на его участке, его добро. Пилипчук молча показал ему бумагу. В бумаге было написано, что приёмный пункт развёрнут распоряжением старшины Пилипчука, и подпись стояла — старшина Пилипчук. Чужой старшина прочитал дважды, не нашёл чем крыть и записался в очередь.

Добро в риге было разное, и половину его надо было не делить, а обезвреживать.

Консервы лежали горой, и треть банок была вздутая — мороз, оттепель у печки, опять мороз. Народ на вздутые смотрел с пониманием: помятая, ну и что, не стекло.

Я взял одну, поставил на стол отдельно.

— Вот эту видите? Круглая стала. В круглой — смерть. Тихая, без запаха. Съешь — день здоровый ходишь, на второй ослепнешь, на третий ляжешь. Вздутое — в яму. Все банки — только через Калужского, он глазастый.

— А чего она вздувается? — спросили из очереди.

— Живёт там кто-то, — сказал Шилов со знанием.

— Вот. Лучше не скажешь. Живёт — и пусть живёт один.

Хуже консервов были канистры. Их стояло шесть, ровных, с надписью, которую никто прочитать не мог, и пахло из них спиртом — настоящим, праздничным, новогодним. Возле канистр уже образовался кружок ценителей с кружками.

— Отставить.

— Товарищ ефрейтор, так спирт же.

— Спирт. Только не для людей — для машин. Немец им радиаторы заправляет. Пахнет так же, горит так же, а слепнут и умирают от него так же, как от той банки, только быстрее. — Я постучал по канистре. — Кто выпьет — до трибунала не доживёт, я даже акт составить не успею.

Ценители посмотрели на канистры с обидой, как на предательство.

— А проверить как? — не сдавался один. — Вдруг питьевой?

— Проверить можно. На добровольце. Запишу в ведомость: «выдан для испытания, обратно не ожидается». Есть добровольцы?

Добровольцев не было. Канистры Пилипчук запер в избе и опечатал.

Валенок на складе не оказалось — немцы их сами искали по всей округе. Зато были одеяла, свечи ящиками, топоры, гвозди — Гринюк над гвоздями постоял, как над братской могилой, и набил два кармана, — и шинели. Много шинелей, серых, тонких, на рыбьем меху.

— Это куда? — Пилипчук брезгливо поднял одну.

— Это, товарищ старшина, стратегический запас. Не выбрасывать. Пригодятся.

— Кому? В ней же холодно.

— Вот именно.

Пригодились на третий день.

Немцы встали за лесом, километрах в четырёх, и с утра начали класть по деревне мины. Не густо — батарея у них была одна и берегла боезапас, — но толково: по дымам. Утром деревня топила печи, над крышами вставали столбы, ровные, как по линейке, и по этой линейке из-за леса прилетало.

Первую мину положили в огород, вторую — в избу связистов. Связисты выскочили, изба занялась, и все, кто был на улице, посмотрели на свои трубы так, как будто увидели их впервые.

Ремез собрал командиров в подвале.

— Предложения?

— Не топить, — сказал кто-то.

— Мороз тридцать. Обморожения начнутся раньше, чем у немца мины кончатся.

— Топить ночью, — сказал я.

— А днём?

— А днём топить будет другая деревня. Вот эта же, только с другого конца.

Ремез посмотрел на меня и достал книжечку.

План был простой. Наш край деревни — восемь дворов у оврага — переходил на ночной образ жизни: печи топим в темноте, сухим деревом, чтоб дым жидкий, днём — не куримся вообще, ходим по протоптанному, снег у дворов не топчем. А дальний край, разбитый, нежилой, — четыре печных остова и две целых избы — начинал жить напоказ.

Туда мы и пошли с шинелями.

Гринюк с Клюевым набили шесть штук соломой, и получились люди — если смотреть издали и хотеть увидеть людей. Двоих посадили у плетня, как курящих. Одного поставили в рост у колодца, прикрутив к журавлю. Тропинки натоптали от избы к избе, честно, всем расчётом, час ходили туда-сюда, как на прогулке. В обеих целых избах затопили с рассветом — сырыми дровами, чтобы дым стоял белый, жирный, довоенный. А у крайнего остова Гринюк соорудил главное: жердь на рогульках, поверх — кусок жести, сбоку — старое тележное колесо. Издали, в оптику, на фоне снега это было то, что надо: пулемётная точка, плохо замаскированная, то есть самая правдоподобная.

— Красиво, — оценил Шилов.

— Это не красиво, — поправил Гринюк. — Это похоже. Красиво нам не нужно.

Немец думал до десяти утра. В десять за лесом хлопнуло, и первая мина легла у колодца, в тридцати метрах от прикрученного к журавлю. Потом вторая. Потом они пристрелялись и минут сорок разбирали дальний край по брёвнышку: по дымам, по тропинкам, по жестяному пулемёту. Одна из целых изб загорелась и давала дым уже сама, бесплатно, до самого вечера.

Мы сидели на своём краю, в подвалах, и слушали.

— Работают, — сказал Клюев с уважением.

— Работают. Боезапас у них не наш, привозной, через снег. Каждая мина сюда — это мина не туда.

После обеда Шилов сходил на дальний край по оврагу и вернулся довольный.

— Который у плетня — всё. Осколком. Который у колодца — стоит.

— Заменить.

— Кого?

— Который у плетня. Немец в оптику смотрит. У него убитый должен лежать, а назавтра — новый стоять. Иначе не поверит.