Я опустил голову обратно за выступ и постарался не дышать.

К одному из ближних обелисков прикован Торн, ровно так, как мне и привиделось через сетку. Цепи шли с запястий и щиколоток к каменным кольцам, вбитым в гранёные бока столба. Парень висел, опустив голову на грудь, и пепельные пряди закрывали лицо. Грудь медленно поднималась и опадала, значит, дышал. На коже у плеча темнело пятно, по виду свежее, и на штанах с правой стороны я разглядел потёки крови, уже подсохшие, тёмно-бурые.

А между обелисками ходил тот самый.

Высокий, сухощавый, в длинном балахоне из тёмной кожи, пропитанной чем-то жёлто-зелёным. Кожа на ладонях — единственное, что я видел открытым, была серо-жёлтой, потрескавшейся. Лица разглядеть не мог, он стоял ко мне спиной и медленно склонялся над дальним столбом, проводя по его боку ладонью, словно проверяя. Что-то бормотал на ходу, и тот самый шёпот, шипящий и двутональный, теперь долетал отчётливее, но слов я по-прежнему не разбирал.

В руке у него был молот, очень похожий на тот, что висел теперь у меня на поясе.

Я медленно опустил голову до пола.

Восьмая ступень. Полу-цзянши, или как его теперь назвать. Серный бог в дальней стене, который сопит во сне и срывает с потолка крошку. И мой пепельноволосый партнёр, прикованный к камню в полушаге от чужой пасти.

Сердце колотило в виски. Я заставил его сбавить.

«Думай. Думай быстро».

Восьмая ступень.

Я перекатился чуть набок, прижимая молот к груди, и взвесил, что у меня есть. Восьмая — это не шутки. У такого ход быстрее, удар жёстче, и Ци он гоняет так, как мне пока не снилось. Если пойдём в лоб — шансов мало, но не безнадёжно.

У меня седьмая ступень. Свежая, ещё горячая после прорыва, тело само не до конца поняло, на что теперь способно. У меня камень за пазухой, и он подкидывает Инь-Ци и усиливает — по ощущениям, когда дрался против тех двоих в лавовых трубках, я был сильнее Шестой ступени, это факт. Также у меня молот, что снял с крюка в каморке, и в нём руны для серы.

Я поднял молот ближе к глазам и снова потянул «Зрение».

Жёлто-зелёная пропитка на ударной поверхности тлела ровным светом, и руны по обуху перекликались между собой, словно ждали команды. «Серная Вязь». Против магической серы и кислотных составов. Против такого, как он.

Я медленно перевёл взгляд на полумертвеца.

Сетка его меридианов проступала в сознании ярче, чем у Торна. Серная Ци пропитала его до костей — видел, как она течёт под кожей вместо обычной крови, и как часть каналов выстлана изнутри тёмно-жёлтыми отложениями. Но сквозь эту серу ещё пробивался Огонь, видимо, родной для этого тела когда-то. Видно, как Огонь сидит в глубине, у позвоночника, и подкармливает остальное.

Огонь. Сера. Молот против серы. Лёд за пазухой.

Я повёл глазами по залу, в стороны от центрального кольца обелисков. Слева, в нише, что уходила в стену под углом, разглядел горн — низкий, сложенный из тёмного камня, с коротким дымоходом, уходящим в трещину свода. Рядом наковальня — не такая, как наверху в штольне, а побольше, тёмного отлива, с двумя рогами. Верстак из литого металла, на нём груда инструмента, аккуратно разложенного. Каменная плита у горна, на ней светлеют следы свежей работы.

Обустроенная кузня в пасти этого пекла, и по виду тут работали годами.

«Маэстро Ферро. Это правда ты, что ли?»

В голове пятна сложились в картинку. Восемь лет назад пропал отшельник. Чёрный дым из расщелин стих. Местные похоронили старика в своих байках. А он, выходит, не помер. Спустился и сидит в этой каверне, и куёт что-то, чего никто в Гильдии и не нюхал. Живой человек, чтобы тут столько лет продержаться, должен быть… уже не вполне человеком.

Я посмотрел снова на сухощавую фигуру у обелиска.

Зубило в руке. Склонился перед Торном — что-то делает, а что именно, отсюда не разобрать.

Времени на разглядывание больше не было.

Цепи держали парня крепко, по тихому я его не сниму, и пока тут лежу да гадаю, этот любитель серы может уже что-то с ним сделать. И оставлять этого Ферро одного, наедине со зверем в скале, тоже глупее некуда. Если эта тварь проснётся, мало не покажется ни острову, ни Лиге, ни вообще никому.

«Ладно. Хватит ползать на брюхе».

Я перехватил молот удобнее, подтянул кокон обратно, до плотного. Огонь облил кожу ровным слоем, лёг сверху тонкой корочкой. Меридианы охнули, но выстояли. Костный Очаг подкинул жара.

Поднялся в полный рост.

Спустился по уступу пониже, к плоскому выходу на пол зала. Камни под подошвами такие горячие, что сквозь сапоги чувствовалось.

— Эй.

Голос мой прокатился под сводом и вернулся отголоском. Полумертвец у обелиска не обернулся. Стоял ко мне спиной, так же склонившись под Торном с зубилом, и продолжал что-то бормотать своё.

Я шагнул ещё ниже.

— Эй, тварь.

И в эту секунду существо в стене сделало вдох — долгий и медленный, как ход больших мехов. Свод над головой треснул сухо, в нескольких местах сразу, и с него посыпалась мелкая крошка. Пол под ногами едва ощутимо качнулся. Воздух стал плотнее. Я почувствовал, как фон Ци в зале подскакивает вверх, и кокон мой затрещал, не успевая. Кожу обожгло, как будто я сунул лицо в открытый горн на расстоянии ладони. Зажмурился, скрипнул зубами и подтянул защиту на полную, до предела, какой только мог удержать. Лёд намёрз поверх Огня плотной коркой, защипало в кончиках пальцев.

Выдох прошёл. Тяжесть в воздухе спала.

И тут раздался кашель. Или не кашель, а что-то скрипучее и шуршащее. Сухощавая фигура у обелиска медленно распрямилась и заговорила, не оборачиваясь.

— А я уж думал, ты так и будешь там лежать, путник.

Голос шёл двумя слоями. Поверху шипел человеческий, сухой, будто от старой простуды. Снизу подпевал второй, низкий и нечеловеческий, от этого второго у меня по затылку пробежал холодок.

— Не спустишься к нашей скромной компании?

Сказано почти вежливо. Я уловил в речи незнакомые обороты — не местный говор, и еще такой какой бывает у людей, что когда-то много читали. Слова лежали ровно. Мозги у этого хозяина склянок работали.

— Какого беса ты тут устроил, — сказал я. Спокойно, насколько хватило воздуха. — Что это за тварь в стене, и что ты делаешь с моим другом?

Он засмеялся тихо, в нос, и тут же закашлялся снова. Только теперь расслышал, что это вовсе не кашель, а такой же двутональный смех, только сорванный и прерывистый.

— С твоим другом всё хорошо, путник. Очень хорошо. Он тут не случайно, как и ты.

— Как и я?

— Как и ты.

Он медленно повернулся.

И первое, что я увидел — лицо.

Лица почти не было.

Кожа на скулах и лбу шла серно-жёлтой коркой, потрескавшейся вдоль и поперёк, как сухая глина. На месте носа темнели две дыры, обведённые жёлтым налётом. Губы тонкие, сухие, потемневшие, и сквозь них в углу рта проглядывал кончик чёрного языка. Глаза молочно-белые, без зрачков.

Череп голый, гладкий, обтянутый той же коркой. На шее, в вырезе балахона, просвечивали под кожей зеленоватые прожилки, кристаллические, тонкие, как ветки.

Рук я тоже толком не разглядел. Пальцы длинные, с жёлтыми когтями вместо ногтей, в три пальца на каждой руке, остальные либо подобраны под ладонь, либо срослись. На правой висел тот самый молот — поменьше моего, но тяжелее на вид.

— Отвечай конкретнее, — сказал я. — Кто ты такой. И что ты тут затеял.

Он наклонил голову набок. Жест получился совсем не человеческий, как у птицы, которая разглядывает червяка перед клевком.

— Кто я? Хороший вопрос, путник.

Снова этот сухой смешок.

— Я давно потерял себя в памяти. Давно потерял счёт времени и мир свой потерял, всё, что было раньше, сжалось до этого камня и до этого прекрасного создания.

Он медленно повёл рукой в сторону туши в стене. Когти на пальцах коротко блеснули.

— Хватит говорить загадками, — оборвал я и поудобнее перехватил молот. — Просто говори конкретно.