Он замер.

— О.

Снова склонил голову.

— Ты что же, путник, решил со мной драться?

В голосе проскользнуло удивление.

— Ты?

Я не ответил. Спустился ещё на два уступа вниз и вышел на ровную площадку, где стояли обелиски. До ближайшего столба оставалось шагов двадцать, до Торна шагов тридцать.

Парень не двинулся. Голова висела на груди, пепельные пряди свисали до подбородка. Полумертвец смотрел на меня молочно-белыми провалами и стоял спокойно, не сдвинув ни ноги.

— Ещё раз спрашиваю, — проговорил я, и голос сел. — Кто ты или что ты? Что это за место? И что с моим человеком? Отвечай, тварь, или это будет последний вопрос, который ты услышишь.

Понимал, чем рискую. Голос выдавал меня всего, и нервы, и то, что седьмую ступень я взял всего недавно.

Но другого не оставалось.

Этот смотрел на меня долго. Молочно-белые провалы не моргали, не двигались, и я не мог понять, видит он меня или мою Ци.

Потом губы его шевельнулись.

— Эстеван, — сказал он. — Эстеван аль-Хадиди. Так звали меня очень, очень давно.

Имя выкатилось изо рта тяжело, будто тот сам уже не помнил, как его произносить. Каганатские нотки, теперь я их различил.

— Я потерял свой дом давно, путник. И сколько потом ни искал нового, среди людей, что одержимы золотом и властью, среди гильдий и баронов, среди старост и эмиров, нигде меня не приняли. Везде отвергли. Здесь, только здесь, в этом камне, я нашёл свой смысл.

Он снова повёл рукой в сторону туши.

— Бог Иль-Ферро, как назвали бы его глупцы и недоучки, если бы знали. Ты знаешь, путник, что это за создание?

— Откуда мне знать, — ответил я ровно. — Я тут впервые. И всё, что тут вижу, вижу впервые. У меня одна забота — вытащить отсюда своего, а не играть с тобой в загадки.

Сказал это, а сам внутри чуть не задохнулся от того, что разворачивалось передо мной.

Восемь огромных столбов с рунами по граням. Вмурованная в стену тварь, чьего одного выдоха хватало, чтобы у меня кокон затрещал. Кузня в нише. Склянки с законсервированной нечистью в каморах. Мой парень, привязанный к камню в шаге от ядра серного бога.

И я всё это время сидел сверху на пороховой бочке — спал в его штольне, грел руки у его очага, трогал его инструмент.

Эстеван аль-Хадиди медленно поднял зубило, повертел в когтистых пальцах и снова опустил.

Я держал молот так, чтобы рукоять лежала в ладони ровно, без лишнего напряжения. Колени чуть согнуты, вес перенесён на переднюю стопу. Слушал и считал секунды.

— Ты Ферро, да? — сказал я. — Тот самый маэстро, что двадцать лет назад поселился наверху.

Он молчал долго. Жёлтая корка на скуле дрогнула, и я не понял, улыбка это или гримаса.

— Людям надо как-то называть то, чего они не понимают, путник. Они прозвали меня Маэстро Ферро. Это было так давно, что уже не имеет значения. Здесь меня нет. Здесь я — никто. Так и зови, если хочется. А Эстеван… Эстеван давно мёртв.

«Эстеван аль-Хадиди». Каганатское, тут и сомневаться нечего. Такие у них и идут, длинные, с приставкой в середине.

— Ты из Каганата, — сказал я. — Приплыл сюда оттуда. Так?

Его повело — видно по тому, как дёрнулась голова, как когти на правой руке щёлкнули по рукояти молота. Шёпот в голосе вдруг сорвался, и низкая нота полезла наружу, забивая верхнюю.

— Каганат. — Он выплюнул это слово, и с губы у него отлетела жёлтая капля. — Каганат, путник, это нужник, в который сливаются все нечистоты человечьей породы. Нет на свете места, где власть так бы прокисла, как там. Где эмир продаёт сына купцу, купец сына эмиру, а потом оба идут на пир и пьют из одной чаши. Никчёмные, слепые — не видят дальше своих расшитых туфель. Не способны оценить мастера. Не способны разглядеть шедевр в собственных руках. Держат врагов под боком, как любимых псов, а верных травят за то, что у тех есть глаза.

Я молчал.

Слушал, как тот выговаривает это, и видел сквозь корку и сухие губы что-то такое, от чего хотелось отвести взгляд. Рана у этого человека старая и нелеченая.

Подождал, пока тот замолчит.

— Ладно, — сказал негромко. — Понял. У тебя была жизнь и, видать, не из простых. Только сейчас мне в этом разбираться недосуг. У меня вон, — кивнул в сторону обелиска, — товарищ висит на цепях. Сними его оттуда — поглядим, цел ли, а потом поговорим. Ты мне про себя, я тебе про себя. По-человечески.

Я старался держать голос ровным. Дипломатия так дипломатия, попытка не пытка. Драка с восьмой ступенью никуда не денется.

— Ты…

Он шагнул в мою сторону.

Шаг. Ещё шаг. Балахон шуршал по камню сухо. Остановился шагах в десяти и просто стоял, разглядывая меня молочными провалами.

— Ты мне меня напоминаешь, путник.

Сказал тихо, почти задумчиво.

— Тоже беглец, тоже изгнанный, тоже тот, кому те, кто должен давать хлеб, воду и защиту, дали лишь боль и пустоту. Я это вижу по тому, как ты держишь молот. По тому, как у тебя горят меридианы. У такого, как ты, всегда за плечом стоит кто-то, кого ты до сих пор не простил.

Я не ответил. Пусть говорит.

— Хорошо, — продолжил он. — Я расскажу тебе, что тут делаю, если ты расскажешь о себе. Что привело тебя в эту пещеру? Что ты делал в моей штольне наверху? Я ведь чувствую, путник, что ты там не один день. Ты грелся у моего огня и пил из моей бочки. Я слышал твоё дыхание сквозь камень.

Холодок прошёл у меня по спине.

— Договорились, — сказал я. — Расскажу, только сначала сними его.

Кивнул на Торна.

Ферро молчал долго. Молочные провалы стояли неподвижно, и только корка на лбу едва заметно подёргивалась, как будто под ней что-то шевелилось.

Потом губы опустились вниз углами. Лицо потемнело, если такое можно сказать про лицо, у которого вместо щёк две сухие жёлтые лепёшки.

— Нет, — сказал он. — Этого не будет.

И повторил тише.

— Не будет, путник. Твой друг послужит большой цели. Цели, которую оценят не люди, не правители, не суетливые муравьи в своих городах с их золотом и пряностями — её оценят сами духи. Боги. Те, кто сложил этот мир камень за камнем, прежде чем по нему расползлись наши сородичи. Вот кто наконец увидит мою работу. Двадцать лет ждал. Двадцать лет.

«Так. Дипломатия наша того. Не пошла».

Я переложил молот в правую покрепче.

— Ты понимаешь, — сказал я тихо, — что за такую цель тебе придётся пролить кровь. Свою. Или то, что у тебя там вместо неё.

Он улыбнулся.

Кожа в углах рта задёргались, корка треснула двумя дугами, обнажив чёрные дёсны и кристаллические наросты вместо зубов. Из горла пошёл тот же шуршащий смех.

— Не хотелось бы, путник. Не хотелось бы. Мы с тобой похожи. Я уже сказал.

Он повёл когтями в сторону туши.

— Это создание… я расскажу тебе кратко. Этот остров был его испокон веков. Он был ему домом, как тебе твоя кузня, как мне моя мастерская в Зайн-аль-Баре. Он дышал, и серой дышал весь хребет. Он спал, и в горах рождались жилы. А потом пришли люди с их ритуалами, с их печатями, с их семью мудрецами и их благородной целью. И вмуровали его в собственную скалу. Лишили…

Голос у него вдруг сорвался в крик.

— ЛИШИЛИ ЕГО ВСЕГО!

Крик ударил по своду, и эхо прошло по залу так, что у меня в ушах загудело. Из ноздрей у Ферро пошёл густой жёлтый пар. Серная Ци вокруг него вспухла плотным облаком, и я почувствовал, как от него идёт волна, в которой смешались ярость и боль такой давности, что сама уже окаменела.

Туша в стене не шевельнулась, только ритм дыхания у неё чуть сбился.

Я выдохнул через зубы. Подождал, пока облако осядет.

— Так же, как тебя, — сказал я негромко. — Кто-то лишил всего. Так же, как и тебя?

Он посмотрел на меня.

— Ты не глуп, путник.

— Не глуп.

— Тогда послушай. Оставь его мне. — Он мотнул головой в сторону Торна. — Оставь и уходи. Этот, с пепельными волосами и тяжёлым ходом, нужен мне, чтобы разбудить его. Чтобы вернуть ему дом. И тогда остров снова будет принадлежать тому, кому принадлежал. А все эти, наверху, со своими горнами и клеймами, со своими гильдиями и баронами, со своими эмирами и дожами… Они будут сметены, стёрты, очищены. Скажи мне, путник, что может быть прекраснее восстановленной справедливости?