А может, именно этого они и ждали, чтобы потом сказать что-то другое.

Только я уже всё для себя решил — использовать взрыв оправы и рисковать другими людьми я не был готов. Так что хитрить тут было не о чем.

— Оправа может рвануть, — сказал я прямо. — Если затвор не совпадёт с ритмом или выход окажется шире, чем выдержит человек, вся сила, что накопилась в кольцах, выйдет разом. Мало никому не покажется, достанется и тому, кто на ложе, и всем вокруг.

Ориан засмеялся, и смех его опять покатился под свод.

— Рвануть, — повторил он. — Да. Может и рвануть. Это было бы, пожалуй, самое простое.

Он перестал смеяться.

— Ядро, мальчик, может вернуть человеку жизнь. Сотню лет, а то и две, и молодость в придачу. Об этом пишут во всех трактатах, это ты, наверное, и сам слышал. А может…

Он замолчал.

— … превратить в чудовище, — договорил за него Ольх.

Сказал он это тихо, глядя на пустую чашу.

Я посмотрел на одного, потом на другого.

— Я этого не знал, — сказал им. — И не понимаю. Объясните.

Ориан подошёл к помосту и положил ладонь на холодный край литой чаши.

— Ядро — это сила, да, — сказал он. — Только сила эта не одна. Там несколько слоёв, сплетённых так тесно, что разделить их почти невозможно. Есть живая суть, жизнетворная вода. Та, что лечит. Её в Ядре меньше всего, и она тоньше всего прочего. Есть стихийная мощь, давление, которое ты чувствуешь сейчас сквозь пол. Её больше всего, и она самая грубая. Есть воля зверя. Его память, его тяга. Оно до сих пор ищет хозяина, ты это скоро почувствуешь сам.

Он помолчал, поглаживая край чаши.

— Сработает это, как написано в трактатах, только при очень тонком перегоне. Если через оправу провести в человека лишь живую суть и малую долю мощи, а прочее отсеять, всё прочее, до последней нити. Тогда да, две сотни лет и молодость. А если Ядро отдаст человеку всё, что в нём есть, разом…

Он поднял на меня глаза.

— В древних книгах, мальчик, есть странные места. Мало кто их читает, а кто читает, считает иносказанием. Там говорится, что древние Владыки, звери вроде того, чьё Ядро лежит у нас под ногами, связаны в одно целое. Тонкими жилами, невидимыми. В сеть. И что над ними стоит кто-то ещё. Если человек примет в себя силу Ядра целиком, вместе с волей и с тем, чем Ядро было привязано к этой сети, он займёт место зверя. Тело перерастёт собственную форму. Станет огромным. Разум уйдёт, его вытеснит чужое. И то, что останется, уползёт к воде.

Под сводом снова капнула вода. Ольх стоял, опустив глаза.

Ориан убрал ладонь с чаши и сделал шаг ко мне. Чёрные глаза смотрели прямо, с тем же любопытством, с каким он когда-то смотрел на мальчика у холодного камня.

— Твоё железо убило одного Владыку, мальчик. И другого усыпило. Так что скажи мне…

Он чуть наклонил голову.

— Слышал ли ты что-нибудь об этой сети?

От автора:

Популярного шутер–стримера случайно похищают инопланеТянки. Попаданец, космическая фантастика, меха, боярка, лёгкий гарем и, конечно же, стримы! https://author.today/work/652755

За полторы недели до того, как Кай впервые переступил порог сборочной Белых Ступ.

Лукан постучал дважды и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь, так что свет его лампы лёг Ориану на лицо.

— Мастер. Государь очнулся. У него приступ.

Ориан сел на постели раньше, чем вспомнил, где находится. Проспал он, кажется, минут сорок, может, чуть больше и это была уже третья ночь подряд.

— Давно? — спросил он, нашаривая ногой туфлю.

— Как случился, я сразу к вам.

Ориан накинул светлую мантию и вышел в коридор вслед за помощником. Пальцы у Лукана были в жёлтых пятнах от составов, лампа в его руке подрагивала, а тени от неё скакали по стенам и выцветшим грифонам на сводах, которых здесь было так много, что Ориан давно перестал их видеть.

Три года назад он и представить не мог, что будет ходить по этим коридорам. Три года назад он сидел в Чёрном Замке в келье с окном на ров и вытаскивал из барона Конрада фон Штейна чёрную хворь, которая ушла у того глубоко в меридианы и уже начала их гасить. Конрад боялся её до дрожи. Ориан до сих пор помнил, как побелевший барон хватал его за рукав мокрыми пальцами и шептал, что заплатит сколько угодно, и как потом, когда хворь отступила, барон ходил по замку с таким видом, будто вылечился сам, своей волей и своим родом. Однако Ориана он не забыл. Посадил его за свой стол, а в письмах соседям хвастался своим северным алхимиком, который вынимает хворь из живого человека.

Письма разошлись, следом разошлись слухи, и в Короне о северном алхимике знали уже давно, но вспомнили о нём только тогда, когда стало ясно, что государь может не дожить до обряда. Гонец с грифоньей печатью менял лошадей на каждой станции. Ориан выехал в тот же день.

У дверей опочивальни стояли двое из стражи Хранителя Короны. Они посторонились молча, и Ориан вошёл.

Жар здесь стоял такой, что сразу защипало глаза. Пахло воском и его собственными составами, а из-под них пробивался тяжёлый запах старого тела. Горели две лампы, одна у изголовья, другая у лекарского стола. Полог балдахина был подвязан.

Король Теодорик лежал на спине и дышал так часто, что рубаха у него на груди ходила ходуном, а сухие пальцы всё скребли по меховому одеялу. Губы у него посинели, а под закрытыми веками что-то подёргивалось.

Ориан сел на край ложа и положил ладонь ему на грудь.

Сердце билось так, что отдавало в руку. Оно сбивалось и тут же снова рвалось вперёд, и Ориан знал, отчего так бывает. Сон истончился, государь всплыл к поверхности, и старое сердце, которое неделями держали на медленном ходу, теперь пыталось нагнать всё, что упустило. Этого оно не выдержит.

— Основу, — сказал он, не оборачиваясь. — Малую ложку. И часы переверни.

Лукан подал. Ориан влил состав королю между губ, придержал подбородок, пока тот не сглотнул. Лукан перевернул песочные часы и поставил рядом. Потом ориан закрыл глаза и потянулся к собственной Ци, которая всю жизнь отдавала у него холодом.

Тело старика представлялось ему горном, в котором догорал последний уголь. Стоит раздуть его, он вспыхнет и прогорит за одну ночь. Весь его метод сводился к тому, чтобы прикрыть заслонку и растянуть каждый удар сердца, и тогда жизнь, которой у государя оставалось совсем немного, тратилась медленнее. Король спал днями и всё равно старел, только гораздо медленнее. Научился Ориан этому у той самой хвори, которую вытаскивал из Конрада. Хворь укладывает человека в глубокий сон, где дыхание становится редким, и, снимая её с барона слой за слоем, Ориан увидел, как можно замедлить жизнь и при этом её не убить. Скверны в его составах не водилось ни капли, у неё он забрал один принцип.

Демоническая Ци скользнула по меридианам короля и нашла границу. Она была совсем рядом, та черта, за которой сон перестаёт быть сном. Ориан чувствовал её почти кожей.

Вторую ложку он дал, когда песок просыпался наполовину. Третья уже не понадобилась.

Минут через двадцать сердце под ладонью пошло ровнее. Потом ещё ровнее. Пальцы на одеяле разжались, и король задышал так, как и должен был дышать в отмеренном сне, один вдох секунд за десять, а то и за двенадцать. Ориан посидел ещё немного, считая, и только потом убрал руку.

— Основы почти не осталось, — сказал он Лукану. — Сходи ко мне в комнату, возьми свежую из сундука, из нижнего ряда. И воды принеси.

Лукан ушёл. Ориан слышал, как он что-то негромко сказал стражникам за дверью и как его шаги затихли в коридоре.

Он встал и подошёл к столу собираться. Обтёр ложку-мерку и стал закупоривать склянки, расставляя их так, как они стояли всегда, от слабого состава к сильному. Руки делали это сами, а голова уже была в той душной комнате, на постели, где он сейчас ляжет и, может быть, проспит хотя бы до рассвета. Сколько ему оставалось на эту работу? Месяц, два? Сон держал всё хуже, доза с каждой неделей росла, и однажды настанет ночь, когда очередная ложка окажется той, после которой король уже не проснётся. До обряда надо было дотянуть. Ольх торопил его, король сквозь сон торопил Ольха.