А потом ткнул пальцем в меня.

— А ты… проконтролируешь это. А завтра, с рассветом, отправишься со мной наверх, в Горнило Мастеров. Можешь взять с собой ручного тролля-молотобойца и ещё пару криворуких, если считаешь, что тебе кто-то понадобится.

Брандт помолчал секунду, наслаждаясь шоком, а затем отодвинул с пути небрежным движением плеча, как сломанный табурет. Я отшатнулся, едва не упал, но устоял на ногах.

Гигант прошёл мимо и начал подниматься по ступеням. Стоял и слушал, как удаляются тяжёлые шаги во тьме прохода, ведущего из кузни.

Голову старика Гуннара осторожно приподняли и положили на колени старому кузнецу из «третьей группы». Тот озабоченно всматривался в лицо мастера, приоткрывал веки. Изо рта старика текла мутная пена пополам со слюной, мужик был бледен, и шарил вокруг несоображающими глазами, пытаясь понять, где он.

А я не чувствовал ничего — ни жалости, ни радости. Только тяжёлые мысли ворочались в голове, перемалывая произошедшее.

Первое, что пришло в сознание с кристальной ясностью: этот монстр блефует, играет. Как и сейчас — Брандт лишь сделал вид, разыграл спектакль. Унизил, запугал до полусмерти, но в итоге сохранил жизнь старику — выверил силу с ювелирной точностью. Так и угрозы: что ждёт смерть, что сошлют в штольни, что я нужен только как инструмент… Всё это — чтобы деморализовать и сломать волю. Или, наоборот, подстегнуть злостью.

Всё, что монстр говорит, нужно пропускать через сотню фильтров — не верить ни одному слову.

Огненная Ци была отрезана и заперта, и без её яростного давления мышление стало холодным и твёрдым.

Теперь нужно найти время и хорошенько подумать — провести полную ревизию всех навыков и способностей, что свалились на меня за эти дни. Может, о каких-то возможностях я просто забыл? Или не понял их сути? Нужно составить план — алгоритм действий для каждой ситуации, опираясь не на удачу, а на расчёт.

Хватит эмоций. Говорил себе это много раз, но снова и снова срывался, захлёбываясь в обиде Кая и в собственной горячности. Ведь тот факт, что бросился в огонь спасать ребёнка, не думая о себе, говорит о многом… Я импульсивен.

Что ждёт в «Горниле»? Что будет на самом деле, когда (и если) смогу создать эту Звёздную Кровь? Брандт попытается меня убить, возможно, но видел своими глазами, как барон смотрел на оружейника, как отчитывал его — вряд ли тот играл на публику. Ульрих фон Штейн не доволен Брандтом.

Значит, нужно искать выход на барона напрямую — нужно, чтобы тот видел мой прогресс, чтобы ОН оценивал мои успехи, а не Брандт, который будет доносить до фон Штейна то, что выгодно ему. Нужна «крыша», защита. А что за человек этот барон, насколько тот жесток или справедлив — буду судить потом, когда выживу.

Я стоял неподвижно, глядя на толпу мастеров, суетящихся вокруг Гуннара. Бросаться к старику сейчас нет смысла — о нём позаботятся, воды принесут, главное — жив. Рисковал мужик знатно… Видимо, взыграла старая кровь, когда вспомнил про предка, когда фон Штейн похвалил…

Барон… Тёмная лошадка — как лихо перевернул всё представление о себе одним появлением! Как парой фраз завоевал авторитет у озлобленных работяг. Чёрт возьми… даже моё уважение смог поднять — сила притягивает, но здесь тоже не стоит спешить с выводами — в этом мире у каждого есть второе дно.

Глубоко вздохнул, чувствуя, как холод камня проникает в лёгкие. Игра продолжается, и теперь я начинаю разбираться в её правилах.

Увидел, как Гуннар приоткрыл один глаз — взгляд был мутным, затуманенным, но мужик искал меня. Я подошёл к распростёртому телу старого мастера и опустился на корточки.

Мужики вокруг бубнили что-то неразборчивое: кто-то клял старика за безрассудство («Сгубил себя, дурень!»), кто-то шептал слова восхищения («Ну и мужик! Не побоялся!»). А мастер смотрел только на меня — во взгляде смешалось всё: и вина за то, что поддался эмоциям, расписавшись в слабости, и в то же время гордость за то, что выплеснул всё, что кипело на сердце. Пусть ценой собственной шеи, но ответил ржавому ублюдку.

— Мастер… — сказал я тихо, и на губах появилась слабая улыбка. — Ну это вы лихо, конечно…

Старик фыркнул. Болезненная гримаса, похожая на улыбку, прорезала синее лицо. Несколько мастеров вокруг тоже хмыкнули, другие лишь моргали, не понимая, как можно смеяться на краю могилы.

— Значит… с этим бесом будешь теперь? — прохрипел Гуннар — каждое слово давалось с трудом. — Там… наверху?

Старик смотрел нечитаемым взглядом — я не мог понять: завидует? Винит в предательстве? Или жалеет?

— Буду работать наверху, мастер Гуннар, — ответил я твёрдо. — А этот бес…

Сделал паузу, обводя взглядом понурые лица кузнецов. Хотел сказать привычное и злое: «Ещё своё получит», «Я его уничтожу»… Но язык не повернулся — понял, что это будет ложью. Я не чувствовал сейчас той пылающей ненависти, что сжигала час назад. Говорил скорее по инерции, поэтому остановил себя.

— Похоже, что так. Буду работать с ним.

Почувствовал укол досады за то, что во мне нет той страсти, которая двигала раньше. Я стал… расчётливее? Или просто холоднее?

Гуннар вновь вымученно улыбнулся.

— Правильно… — прошелестел старик. — Уж лучше ты… чем…

Мастер закашлялся, тело сотрясла дрожь.

«Чем кто?» — подумал я. — «Чем он сам? Или чем кто-то из этих кузнецов?»

— … уж лучше ты будешь в Горниле, чем этот зверь там, в одиночестве, — закончил мысль Гуннар. — Он не выдержит соревнования с тобой, парень — проиграет.

Я тяжело вздохнул — разговор оставил пресный осадок. На душе неспокойно и пусто, словно выгорело всё, что могло гореть. Видимо, отсутствие Огненной Ци и запредельная усталость наконец-то взяли своё. Посмотрел на обступивших нас кузнецов.

— Пусть мастер отдохнёт, — сказал тихо. — Отнесите его в казарму и воды дайте.

— Да, давай, мужики, навались… Осторожнее, голову держи… — засуетились мастера, подхватывая тело.

Бросил на Гуннара последний взгляд. Крепкие руки подхватили старика и потащили наверх, по ступеням.

Оставшиеся мастера ещё стояли и глядели на меня. Может, ждали ещё одной вдохновляющей речи? Ждали, что снова зажгу сердца? Но говорить не хотелось. Слова кончились — в голове билась только одна мысль: «Нужно закончить топоры. Тридцать пять штук. Иначе всё зря».

— Ну что, мужики… По местам? — посмотрел на них просто, без вызова — голос был сиплым от усталости. — Я встану вместо мастера на проушины. Ци использовать не буду, пуст я. Просто буду ковать руками.

Обернулся к Ульфу — детина сжался в комок, но заметил, что уже не дрожал. Ко всем потрясениям последних дней парень начал привыкать.

— Побудешь моим молотобойцем, старина? — спросил его.

Ульф судорожно сглотнул, а затем решительно закивал головой.

— Кай говорит — Ульф бьёт.

— Добро.

Больше не говоря ни слова, направился к наковальне, за которой ещё недавно стоял Гуннар. Слышал за спиной семенящие шаги друга и сиплое дыхание остальных кузнецов. Видимо, те и правда ждали какого-то знака, напутствия, но теперь стояли в растерянности.

А мне было всё равно — просто хотелось, чтобы кузнецы пошли на места и начали работать без слов и пафоса. Не маленькие, в конце концов. Чувствовал внутри какую-то новую, холодную злобу — противоположность огненной ярости, что двигала мной раньше. Злоба человека, который понял: чтобы выжить, нужно стать твёрже стали.

На наковальне лежала незаконченная работа Гуннара — грубая заготовка, отдалённо напоминающая топор. Нужно пробить идеальную проушину и вытянуть шею для будущего лезвия.

Ульф подошёл и встал напротив, сжимая кувалду, вглядываясь в тёмный металл. Слышно, как остальные мастера молча подтягивались к местам. В голове всё ещё клубился туман — руки налились тяжестью.

Чувствовал, как воздух дрожит от напряжения после ухода Брандта, но гнал мысли прочь.

Взял заготовку клещами и бросил в тлеющие угли горна. Сам подошёл к рычагу заслонки и дёрнул — гул под землёй усилился, и струя сжатого воздуха, свистя, ворвалась в очаг. Угли вспыхнули, окрашиваясь из тёмно-вишнёвого в яркий оранжевый. Я стоял и смотрел на огонь, но не чувствовал с ним родства — тот был просто инструментом.