Когда металл налился нужным цветом, выхватил и перенёс на наковальню. Взял ручник Гуннара — тот был тяжелее моего, рукоять неудобная, слишком толстая и отполированная чужим потом. Решил работать им, сам не знаю почему. Примерился и нанес удар, показывая молотобойцу, куда целиться.

— Бей!

Ульф обрушил кувалду.

Без Огненной Ци металл казался тугим — молот не отскакивал сам, его приходилось поднимать усилием. Нет того огня и лёгкости, когда танцуешь с заготовкой, но появилось что-то новое — движения стали скупыми и тяжёлыми, но основательными. Я не спешил — бил редко, но каждый удар ложился точно в цель, вбивая металл в форму не яростью, а весом.

— Бородок!

Мы пробили отверстие — Ульф работал чётко, несмотря на усталость.

Параллельно начал слышать, как оживает цех. Сначала — одиночные удары, потом — ритмичный перестук, а затем и общий гул. Мастера втягивались без криков и без речей. Сама магия общего дела увлекала их — слышал, как кто-то хмыкнул, как в Третьем ряду раздался одобрительный возглас: «Во, пошла жара!». Как Томас зычно скомандовал подносчикам.

Смешки, жаркие и короткие переговоры: «Левее держи!», «Ещё разок, для верности!».

Вытер пот со лба и вдруг почувствовал глубокий покой — я больше не герой на пьедестале, а просто часть процесса — шестерёнка, которая крутится в такт с другими, и это хорошо.

— Ещё! — скомандовал я, и мы продолжили, сливаясь с ритмом «Кузни».

Работа шла своим чередом — чувствовал, как старина Ульф устал, движения стали тяжелее, дыхание — хриплым. Молотобоец вытирал пот, льющийся градом, опускал кувалду, чтобы перевести дух, а затем вновь, без жалоб и стонов, по команде взмётывал инструмент вверх и осаживал металл с силой гидравлического пресса.

Осталось всего десять топоров

До конца смены ещё было время. Понимал: всё работает — машина, которую запустил, крутится, но так и не видел финальных топоров — тех, что уже прошли закалку — наверняка качество там ниже, чем с Ци… Процентов пятьдесят, не больше, но почему-то не спешил идти проверять — просто не хотелось. Я растворился в собственной задаче — сделать идеальную проушину без магии.

[Анализ: Неравномерная толщина стенки справа.]

[Корректировка: Удар под углом 15 градусов.]

Система подсказывала, но и сам теперь видел: здесь металл пошёл туго — значит, нужно бить резче, а здесь — остыл быстрее, надо греть. Голова работала ясно и холодно.

Привычно передал готовый топор дальше по цепочке. Вытер лоб, опёрся о наковальню, чтобы перевести дух и подготовиться к следующему. И вдруг понял, что всё — больше ничего не придёт.

Оглянулся — кузнецы из Первой группы, которые готовили болванки, уже не работали, сидели на ящиках с углём или стояли, привалившись к наковальням, молча вытирая руки грязными тряпками — лица уставшие, но спокойные.

Выходит, закончили нашу часть — вот так просто, без фейерверков и страстных речей — просто сделали это.

Окинул взглядом задымлённый цех — в конце цепи, у бочек, ещё слышалось шипение закаливаемой стали и звон молотков Третьей группы, дотягивающих шипы. А я просто стоял — усталость навалилась свинцовой плитой, придавила к земле.

Ульф присел на корточки и покачивался из стороны в сторону, глядя в пустоту остекленевшим взглядом.

Глянул в сторону выхода — в тени у лестницы неподвижно стоял Йорг Бык, но теперь тот казался не статуей, а просто уставшим человеком — плечи осунулись, поза стала какой-то слабой и потерянной. Даже надзиратели устают смотреть.

Мне не хотелось идти смотреть на топоры, хотелось только одного — упасть на тюфяк и провалиться в сон. И главное — Ульф, парню нужно отдохнуть больше, чем кому-либо, ведь он отпахал две смены подряд.

— Старина… — тихо окликнул его.

Молотобоец дёрнулся, резко вскинул голову и посмотрел снизу вверх мутными глазами.

— Иди-ка ты в казарму, — сказал мягко, но твёрдо. — Когда придёт время ужина, я тебя разбужу или принесу. Отдохни — замучился ты знатно.

Детина сидел молча, уставившись на меня.

— Плохой придёт… — прошелестел жалобно. — Плохой будет злиться, что Ульф ушёл.

— Не будет, — отрезал я.

Кто заметит, что одного молотобойца нет, когда работа сделана? Но рисковать парнем я не мог — решил подойти к Быку и отпросить Ульфа самолично.

— Сейчас. Подожди здесь.

Направился в сторону лестницы, где в полумраке маячила фигура бригадира. Ноги были ватными, словно в них сгрудилась вся тяжесть мира. Отрезанная Огненная Ци больше не грела, и холод камня пробирал до костей.

Дошёл. Йорг перевёл на меня взгляд — белки его глаз блеснули во тьме.

— Слушай, Йорг, — сказал без вызова, но и без прошения. — Давай отпустим моего молотобойца. Паренёк всё сделал, свою часть закрыл — не спал уже двое суток. Думаю, это не проблема, ведь так?

Бригадир нахмурился и сглотнул. Видно, что мужик тоже был на пределе от событий дня. Я вспомнил, как мужик пытался остановить Брандта, когда тот душил Гуннара. Воспоминание кольнуло странным чувством — не благодарностью, но пониманием — мы заложники безумия одного человека. Правда, неизвестно, что у Быка было на уме тогда. За кого мужик больше переживал? За жизнь Гуннара или за то, что Брандт сорвёт смену, и достанется и Йоргу тоже?

— Пусть идёт, — ответил бригадир сухо, голос был уставшим.

Я кивнул. Развернулся, чтобы пойти к Ульфу и обрадовать, когда услышал в спину:

— Неплохо ты всё придумал, малец.

Остановился.

Ещё утром, наверное, возгордился или разозлился бы, услышав похвалу от палача, а сейчас — пустота. Слова упали в колодец души и не вызвали даже всплеска — ни радости, ни раздражения.

— Спасибо, — ответил механически, не поворачиваясь, и собрался продолжить путь.

— Стой.

Окрик заставил снова затормозить. И вот тут внутри начало зарождаться раздражение — не горячее, а тяжёлое, будто я — заржавевший механизм, который заставляют крутиться через силу.

Развернулся к бригадиру — тот стоял, переступая с ноги на ногу, затем сделал несколько шагов вперёд, и лицо выплыло из полутени, освещённое тусклым факелом.

— Я ведь… я ведь мужиков наказываю только потому, что велено, — вдруг заговорил Йорг сбивчиво. — Ты ничего не подумай. Сам ведь я тоже… деревенский. Из таких же.

Мужик действительно волновался и оправдывался передо мной.

— Ага, — ответил равнодушно.

Зачем Бык это говорит? В памяти всплыла его улыбка, когда палач наносил пятый удар по спине Бульдога. Лицемерит? Или просто предпочёл забыть собственные реакции, спрятать садизм за приказом?

— Не веришь? — нервно спросил Йорг, не дождавшись поддержки.

Я помолчал немного, тупо глядя на него, как на говорящий предмет мебели.

— Йорг. Дело не в том, верю или нет. Мне, в общем-то, всё равно, но я скажу тебе так: слова не говорят ничего — дела говорят всё.

Подошёл ближе, глядя в глаза снизу вверх.

— Сейчас у тебя будет возможность всё исправить. Не словами. Ты видел сегодня, КАК можно работать с мужиками — перенимай, попробуй. Смотри на людей, а не на их спины. Кто в чём силён — пусть то и делает. Будь на стороне кузнецов, а не на стороне психа-оружейника. Стань бригадиром, а не палачом.

Говорил спокойно, почти монотонно — было безразлично, поймёт мужик или нет, примет или отвергнет, но, видя метания Быка, просто дал тому инструкцию.

Вдруг кольнула мысль: как это выглядит со стороны? Пацан нравоучает здорового мужика-бригадира, а тот стоит, слушает и трясётся. Сюрреализм.

Йорг судорожно сглотнул, открыл рот, хотел что-то сказать — возможно, поблагодарить или возразить, но просто кивнул. Я внимательно посмотрел на его лицо — в грубых чертах действительно проскальзывало что-то вроде сожаления.

— Ну ладно. Удачи, — сказал отворачиваясь.

Пошёл к Ульфу, чувствуя, как разговор отнял последние силы.

Молотобоец сидел на корточках, раскачиваясь взад-вперёд, и что-то безжизненным басом напевал под нос.

— Ульф, старина… — коснулся его плеча. — Иди в казарму. Дело решено. Отдыхай. И вообще…