Дарья посмотрела на камень, потом на взвод. Шилов стоял в строю и изучал горизонт.

Я не стал ему ничего говорить. За год выяснилось, что Шилов умеет находить. Сегодня выяснилось, что он умеет и оставлять. Просто раньше было негде.

Последним делом перед выходом Гринюк подошёл к столбу с табличкой. Постоял, посмотрел на аккуратные немецкие буквы. Потом поддел табличку штыком, снял, перевернул и прибил обратно чистой стороной наружу. Достал нож и минут десять резал по доске. Буквы вышли угловатые, кривоватые, с засечками: ЛУКИНО.

Он отошёл на три шага, посмотрел на работу, как смотрят на дом с достроенной крышей.

— Криво, — оценил Клюев.

— Не красиво, — согласился Гринюк. — Зато правильно.

Дарья стояла у колодца с ведром и смотрела на табличку. Ничего не сказала. Коза рядом с ней тоже промолчала.

Батальон ушёл на запад по просёлку, и Лукино за спиной быстро превратилось в два ряда труб на пригорке, потом в дымок, потом исчезло.

Я шёл и думал про Саню.

Рожново теперь было в тылу. Не в ближнем, а в глубоком, настоящем, где пашут, где топят бани и где мальчишка, которого я запомнил в разных варежках, сидит при колодце с ротной печатью на назначении. «Хранитель колодца и наблюдатель тыла». Когда мы писали ему эту бумагу, тыл был в двух километрах за спиной, и назначение было почти игрушечное. Теперь между его постом и немцем стояла целая армия, и пост стал самый настоящий.

Интересно, знает ли он, что уже в тылу? Наверное, знает. Он же наблюдатель.

А в Лукине никакой бумаги не осталось. Там остался колодец, женщина с козой и табличка, вырезанная ножом. Назначать Дарью было некому, да ей и не надо. Она при колодце сама, без приказа. Такие люди в назначениях не нуждаются: они и есть тыл.

— Товарищ сержант, — Пыжов пристроился рядом, — а мы туда вернёмся?

— В Лукино? Вряд ли.

— А она там одна будет?

— Не одна. С козой.

Пыжов подумал.

— Коза у неё правильная, — вынес он. — Гуся уделала.

Гусь в корзине на телеге сделал вид, что не слышит, но до самого привала ни на кого не шипел.

Высоту нам показали утром, с опушки, и сразу стало понятно, почему её до сих пор никто не взял.

На карте она называлась скучно: отметка двести двадцать девять и восемь. На местности это был длинный голый горб над лугом, с пологим склоном к нам и крутым обрывом к немцам. По гребню у них шла траншея, перед ней проволока в три кола, а внизу, у подножия, луг, по которому до гребня было метров восемьсот. Ни куста, ни воронки, ни межи. Всё, что росло на этом склоне, немец скосил ещё весной, чтобы было лучше видно.

— Как на ладони, — оценил Клюев.

— На ладони у них мы, — поправил я. — Они-то сверху.

Векшин собрал нас в воронке за опушкой. Карандаш у него, как всегда, был отточен с двух сторон, только в этот раз он им почти не пользовался.

— Дивизии приказано взять высоту. Батальону — центр. Атака завтра в шесть, после артподготовки. Пулемётной роте — поддержать.

— Сколько артподготовки? — уточнил Недбайло.

— Сколько дадут.

По тону было ясно, что дадут мало. Спрашивать больше никто не стал.

Я лежал на краю воронки и смотрел на горб. Такие высоты я знал. Не эту конкретно, а вообще: я знал, как про эти места под Ржевом будут писать потом, лет через восемьдесят, и какими словами. Вслух я про это не говорил ни разу и не собирался. Моё дело было в другом — чтобы мой взвод отработал свою часть так, будто от него зависит всё. Даже если от него зависит не всё.

Первая атака пошла так, как я и ожидал.

Артподготовка длилась двадцать минут и оказалась печально-вежливой. По гребню поднялась пыль, где-то там что-то загорелось, и немцы, судя по всему, всё это время спокойно сидели в блиндажах на обратном скате. Когда пыль осела, пехота пошла вверх по лугу цепью, а с гребня заработали пулемёты. Четыре точки.

Работать можно было только с флангов. Мы с Клюевым заняли две лощинки по краям луга, Недбайло — бугорок у опушки, и взвод бил по гребню наискось, чтобы не по своим. Две точки я погасил за первые пять минут. Одну взял Клюев. Четвёртая сидела так, что с флангов её было не достать: гребень выпирал горбом, и точка пряталась за этим горбом, как за плечом. С нашего угла я видел только каски над бруствером, а сам пулемёт — нет.

По этой четвёртой точке всё и решилось. Пехота дошла до середины склона, легла, полежала под огнём и поползла обратно. Ползла она медленно и оставляла на лугу тех, кто уже не полз.

К полудню всё закончилось. Батальон вернулся на исходное. Мой взвод вышел из боя без единой царапины и с половиной лент, а больше нихрена хорошего я сказать не мог.

Вечером Шилов дал высоте имя. Имена у нас всегда давал он, и ещё ни разу не промахнулся.

— Тёща, — объявил он, глядя на горб.

— Почему Тёща? — спросил Пыжов.

— Потому что идёшь к ней с подарками, а она сверху орёт и не пускает.

Имя прижилось за час. К ночи уже весь батальон говорил «Тёща», и даже Векшин однажды сбился и назвал её так в докладе, а потом долго делал вид, что оговорки не было.

Ночью я лежал на краю лощинки и смотрел на гребень в трубу Калужского. Немцы вешали ракеты, и под каждой ракетой склон становился белым, плоским и пустым. Каждый раз я смотрел на одно и то же место — на горб, за которым сидела четвёртая точка.

С флангов её было не взять. Это я понял ещё днём. Склон был выпуклый, как спина, и всё, что пряталось за верхней частью этой спины, с краёв луга оказывалось в мёртвой зоне. Чтобы достать эту точку, стрелять надо было прямо в лоб, с той же линии, по которой идёт пехота. А прямо в лоб перед пехотой пулемёт не поставишь: его сметут раньше, чем он отработает первую ленту.

Значит, сзади. С бугра за нашим исходным, через луг, поверх собственной пехоты. Через головы.

Я опустил трубу.

В последний раз я делал такое год назад, под Ушаковом. Тогда рядом стоял лейтенант Кожемяко, учитель географии из Слонима, считал на обороте карты и говорил, что считает это первый раз в жизни. Я тогда тоже считал первый раз, просто знал, что это считается. Через час после той атаки я снял с него планшет.

— Калужский, — позвал я.

Он приполз сразу, как будто ждал.

— Мне нужно, чтоб ты кое-что посчитал.

Бумаги у Калужского было сколько угодно: за год он оброс блокнотами, листками, ведомостями и планшетом, в котором всё это жило по своему распорядку. Но он всё равно достал карту, перевернул её и стал чертить на обороте. Просто потому что на обороте карты удобнее: вся местность рядом, под пальцами.

Я смотрел, как он работает, и молчал.

Точка — мы, на бугре за исходным. Точка — пехота, середина склона. Точка — гребень, траншея, четвёртая пулемётная. Линия. Дуга над линией. Цифры сбоку. Он их зачеркнул, написал другие, снова зачеркнул.

— Превышение бугра над лугом — метров двадцать, — бормотал он себе под нос. — До гребня восемьсот. Прицел восемь… Пуля в середине склона пойдёт над землёй вот так. Плюс наши двадцать, минус подъём склона…

Он думал так же, как думал тот, — вслух и с карандашом, наклонив голову к бумаге. Очков у Калужского не было.

— Над пехотой в середине склона — метров пять запаса, — доложил он наконец. — Ближе к гребню меньше. Метрах в двухстах от траншеи запаса уже нет, там надо прекращать. — Он помолчал, проверяя что-то глазами. — А в середине можно. Если они друг другу на плечи не полезут.

Я отвернулся посмотреть на высоту, хотя и так всё помнил.

— Не полезут, — ответил я. — Им незачем.

— Вы уверены, товарищ сержант? Я это… ну, первый раз так считаю.

— Все когда-то считают первый раз, — кивнул я. — Правильно посчитал.

Он аккуратно сложил карту и убрал в планшет. Спрашивать, откуда я знаю, что правильно, не стал. За год привык к тому, что я знаю примерно всё, а об остальном убедительно вру.

Утром надо было договориться с пехотой, и это оказалось сложнее геометрии.