— Слушач, — объяснил Серга, садясь на дно траншеи и вытирая лицо рукавом. — Тот самый. Заячьи уши.

— Как взяли?

— На «конечной», — Серга ухмыльнулся. — Мы до его ямы доползли, когда ваш рыжий начал про пересадку. Слушач как раз голову поднял — на рупор смотрит. Ну мы его из ямы и вынули. Он даже не пискнул, так заслушался. Второго пришлось положить, тот обернулся.

— Свои все?

— Все. Одного у немцев в плечо зацепило, не тяжело. А ваши вот, — он кивнул в сторону второй роты, — чуть не положили. Сержант говорит — не знал. Днём предупреждали, а ночью смена, и никто не передал. Пули над головой прошли.

Кошелев стоял рядом и смотрел на пленного. Потом на Вожатого. Потом на меня. Лицо у него было странное: как у человека, которому только что сказали, что его диссертация, оказывается, хорошая.

— Он… на пропаганду отвлёкся? — спросил он наконец.

— На пропаганду, — подтвердил Серга. — Заслушался, товарищ старший лейтенант. Наверное, сдаться хотел, только не успел понять, куда идти. Пересадка же с противоположной стороны платформы.

Взвод, который сидел по карманам и всё слышал, беззвучно затрясся.

Кошелев посмотрел на пленного ещё раз и вдруг улыбнулся. Первый раз за три дня, что я его знал.

— Я в донесении так и напишу, — произнёс он. — «В результате устной пропаганды на переднем крае противник понёс потери в живой силе. Один человек. Взят в плен».

— Пишите, — разрешил я. — Всё правда.

Наутро Серга забежал снова, уже из штаба полка, где пленного допрашивали через переводчика.

— Наш слушач говорит, — сообщил он с порога, — у них весь пост к концу передачи уши развешивал. Они спорили, что такое «конечная». Один говорил — фамилия диктора. Другой — что это «капитуляция» по-русски. А унтер сказал, что это код и за ним будет атака. Поэтому, говорит, и смотрели все на рупор. Ждали атаку.

— А атака пришла сзади, — кивнул я.

— С противоположной стороны платформы, — ответил Серга.

В тот же день я пошёл к Векшину с предложением.

— Опознавательные знаки, товарищ капитан. Для тех, кто ходит ночью за бруствер. Разведка, поиск, связисты, подносчики. Повязка на левый рукав, белая. Ночью в свете ракеты видно метров с тридцати. Охранение сразу понимает: свои.

Векшин подумал.

— Белая повязка днём — это мишень для снайпера.

— Днём наизнанку. Изнанку сделаем серой.

Векшин кивнул. Идея была здравая, и он это понимал. Опознавательные повязки в ночных боях были делом не новым, их и до нас придумывали.

— Сделайте, — разрешил он. — Только без самодеятельности.

Самодеятельность никаким приказом не задушить, и она закономерно началась к обеду.

Повязки шили из старых бинтов, в два слоя: белый снаружи, серый от шинельного сукна изнутри. Гринюк пришивал, Шилов носил материал. Всё шло нормально до тех пор, пока Шилов, пришив свою повязку, не посмотрел на неё с неудовольствием.

— Пустая, — поморщился он. — Скучная. Надо что-то написать.

— Что?

— Ну… «Смерть фашистам». Или «Пулемётчик Федя». Чтобы было видно, чьи.

В этот момент к нам как раз зашёл политрук батальона. Тот, с язвой. Услышал про «Пулемётчика Федю» на рукаве, поморщился так, что стало понятно: язва не главная его проблема.

— Никаких надписей, — отрезал он. — Самодельные надписи на форме — это нарушение. Хотите опознавательный знак — пусть будет опознавательный. Без лозунгов и без фамилий.

Он ушёл. Шилов посмотрел ему вслед с тоской.

— Скучно, — повторил он.

Гринюк молча взял у него повязку. Достал из кармана кусок тонкой жести от старой консервной банки, нож и за четверть часа вырезал трафарет. Приложил трафарет к повязке, обвёл химическим карандашом, послюнявил, закрасил.

На белом бинте, чётко, одним силуэтом, стоял гусь. С вытянутой шеей, с поднятой головой. В той самой позе, в которой наш гусь каждое утро облаивает проходящую пехоту.

Шилов посмотрел на повязку. Потом на Гринюка. Потом снова на повязку.

— Это ж не надпись, — медленно произнёс он.

— Не надпись, — согласился Гринюк.

— Это ж птица.

— Птица.

Шилов надел повязку, повертел рукой. Потом пошёл к корзине, в которой сидел гусь, и показал ему рукав. Гусь посмотрел на рукав, на своё изображение, потом на Шилова. И вдруг зашипел — коротко, одобрительно, по-уставному.

— Видал? — Шилов обернулся ко мне с сияющим лицом. — В приказе не был, а на рукаве уже есть.

К вечеру гуси были у всего взвода.

Через два дня они были у половины роты. Гринюк сделал ещё три трафарета и раздал их командирам расчётов, а те передавали дальше. Повязки носили ночью белой стороной, днём серой, как я велел. Но многие, выходя днём из блиндажа, забывали перевернуть и ходили с гусями на виду. Пришлось объяснять лично, что белый гусь на рукаве днём виден снайперу за полкилометра и снайпер будет очень рад.

Через неделю у миномётчиков появились повязки с котом. У сапёров — что-то с рогами, то ли козёл, то ли лось. У батареи сорокапяток — лошадь, которую, судя по всему, рисовал человек, никогда не видевший лошадь. Недбайло долго ходил вокруг, завидовал и в итоге попросил у Гринюка трафарет с орлом. Гринюк подумал и отказал: «Орёл — это у немцев. Попутают». Недбайло обиделся на день, потом взял гуся.

Опознавательные знаки расползались по дивизии, как насморк по казарме.

На десятый день пришёл приказ по дивизии. Коротко и сухо: «О запрещении ношения самодельных нарукавных знаков». Коты, лоси и лошади исчезли за один вечер. У миномётчиков был траур.

А гуси остались.

Остались потому, что Калужский за неделю до приказа, не дожидаясь беды, оформил их бумагой. Всё как положено: «Опознавательный знак подвижного пулемётного взвода для ведения ночных действий. Установлен в целях исключения огня по своим подразделениям. Описание: повязка нарукавная, двусторонняя, с силуэтом птицы сторожевой». Векшин прочитал, подписал, не задав ни одного вопроса, и поставил печать. Приказ по дивизии запрещал самодельные нарукавные знаки. Наш знак был не самодельный. Наш знак был официальным.

— Опять вывернулись, — покачал головой Недбайло, глядя, как его гусь остаётся у него на рукаве, а соседский кот уходит в печку.

— Не вывернулись, — поправил Калужский. — Оформились.

Вечером я долго сидел у Избы.

Установка стояла на тележке в кармане «Колодец», накрытая брезентом. Кошелев уехал в политотдел докладывать и обещал вернуться через неделю с новыми текстами. Вожатый дремал у тележки, привалившись к стенке. Над нейтралкой было тихо.

Я поймал себя на том, что слушаю эту тишину.

Жду так, будто оттуда, с немецкой стороны, должен был прийти какой-то голос. Знакомый. Простуженный. Ворчливый, как у человека, которому опять не выдали вовремя провод и который об этом думает вслух.

Голос не пришёл.

Я знал, почему. Знал точно. Знал рукой, в которой до сих пор при сгибе тянуло шов.

Я встал, отряхнул шинель и пошёл в блиндаж. Слушать было некого. И нечего было себе выдумывать.

Калужский каждое утро сидел с трубой на Избе и смотрел на немецкую траншею, потому что больше смотреть было не на что. Октябрь стоял серый, сырой, война на участке шла вполсилы. И вот однажды он доложил мне, почти между делом:

— Товарищ сержант, у них кухня топится в шесть десять.

— Каждый день?

— Третий день подряд. Я случайно заметил. Дым встаёт над их блиндажом за бугром, минута в минуту.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с лёгким недоумением: мол, ну топится и топится, что тут такого.

А я вдруг вспомнил свою войну. Там у нас для этого было длинное иностранное слово, которое переводилось примерно как «рисунок жизни». Смотришь за противником неделю, записываешь всё: когда встают, когда едят, когда меняются, когда спят. А потом бьёшь туда, где он в эту минуту беззащитен, потому что он в эту минуту ест.

Здесь этого слова не знали. Здесь это делали, если делали, на глаз и без записи.