— Серга, — начал я. — А если твоему слушачу будет что послушать?

Вечером мы собрались в блиндаже впятером: я, Серга, Калужский, Вожатый и Кошелев. Кошелев сначала не понял, зачем его позвали. Потом понял и снял очки.

— Вы хотите использовать установку для отвлечения, — медленно проговорил он.

— Хочу.

— Установка предназначена для устной пропаганды.

— Так мы и будем пропагандировать, товарищ старший лейтенант. Громко и долго. Просто в нужное время и с нужного места.

Кошелев надел очки обратно. Видно было, что внутри у него борются инструкция и что-то ещё. Что-то, что появилось вчера, когда он смотрел в трубу, как немецкие мины ложатся на пустую Избу.

— Продолжайте, — разрешил он.

Схему я нарисовал на обороте калужской картофельной карты — другой бумаги под рукой не нашлось, а эта всё равно лежала в архиве.

— Охранение у немца — здесь, напротив Прыща, правее нас. Разведка идёт туда. А передача пойдёт отсюда, с Сельсовета. Это левее на двести метров. Немец слушает, куда звук. Ему кажется, что всё интересное у него слева. Туда он смотрит, туда стреляет, туда кидает мины.

— А слушач? — спросил Серга.

— А слушачу будет очень громко. Когда над ухом орут на три километра, шорох в двадцати метрах не слышно. Проверено: в трамвае в час пик кошелёк у тебя из кармана вытащат, ты и не заметишь.

Вожатый кивнул с уважением знатока.

— Это верно, — подтвердил он и похвастался очень сомнительным. — У нас на кольцевой на «Вокзальной» каждый день вытаскивали.

Калужский добавил своё. Он с первой передачи смотрел в трубу на немецкое охранение, и у него было наблюдение, которое я сразу оценил.

— Они теперь ждут, — доложил он. — В конце. Когда Вожатый говорит «конечная». Вчера на второй передаче трое голову высунули к концу. Слушали. Потом один другому что-то объяснял, руками показывал. Спорят, по-моему, что это слово значит.

— То есть к «конечной» они смотрят на рупор, а не себе под нос.

— Выходит, так.

Я посмотрел на Сергу. Серга посмотрел на меня. Потом на Вожатого.

— Он может «конечную» подольше подержать? — спросил Серга.

— Могу, — ответил Вожатый. — Могу с объявлением пересадки. Это ещё секунд десять.

— Сколько весь текст?

Кошелев заглянул в листок.

— Минут семь, если медленно.

— Медленно, — попросил Серга. — Очень медленно. Как по кольцевой в гололёд.

Пулемёты я расписал отдельно. Прикрытие никто не отменял: громкоговоритель отвлекает, но от пули не спасает. Фомичёв с Рахимом стоят на Бане, стволом на правый фланг охранения. Клюев — на Прыще, по левому. Недбайло держит основную немецкую траншею, чтобы оттуда к охранению не пришла помощь. Если начнётся стрельба — все трое работают по своим секторам, а разведка отходит под их огнём. Сигнал на отход — красная ракета.

— А тележка? — спросил Вожатый.

— Тележка стоит на Сельсовете до «конечной». На «конечной» — звонок, и она уезжает на Избу. По Сельсовету потом прилетит, и пусть прилетает.

— А вы? — Кошелев посмотрел на меня.

— А я лежу рядом с вами и слушаю. Вы — на немецкий текст, я — на всё остальное.

Кошелев снова снял очки, протёр их и вернул на место. Это у него, как я уже понял, заменяло «есть».

Разведка ушла в час сорок.

Серга и шестеро его людей, в маскхалатах поверх ватников, с автоматами и ножами, без касок. Они перевалили через бруствер у Прыща и растворились в лощине, как будто их и не было. Я лежал на Сельсовете рядом с тележкой. Время мне считал Калужский, лёжа рядом с трубой и трофейными часами.

— Сколько им ползти? — шёпотом спросил Кошелев.

— Минут сорок. По картошке, по ручью, потом к проволоке.

— А если они раньше…

— Раньше не будут. Серга своё дело знает.

Кошелев замолчал. Он лежал в своей шинели на дне траншеи, прижимая к груди листок с текстом, и было видно, что это его первая настоящая ночь на переднем крае. Не с установкой. Вообще.

В два двадцать я тронул Вожатого за плечо.

Вожатый взял микрофон, отодвинул его на привычные двадцать сантиметров и набрал воздуха.

— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Над нейтралкой покатилось. С немецкой стороны сначала была тишина, потом кто-то там заорал, потом коротко ударил пулемёт — не по нам, наугад, в сторону звука. Пули прошли высоко. Вожатый не сбился. Он читал ровно, медленно, с остановками, как будто за каждой фразой вагон подходил к платформе и открывал двери. Кошелев беззвучно шевелил губами вместе с ним, следя по своему листку.

Я смотрел вправо, туда, где в темноте у Прыща было немецкое охранение. Там было тихо. Ни ракеты, ни шороха. Только один раз оттуда взлетела осветительная, но не над лощиной, а левее, в нашу сторону, к Сельсовету. Немец светил туда, откуда шёл звук.

— Правильно светишь, — прошептал я немцу. — Туда и свети.

На третьей минуте немецкие миномёты положили две мины перед Сельсоветом. Недолёт. На пятой — ещё две, ближе. Земля посыпалась на брезент тележки. Кошелев вжался в дно траншеи и продолжал шевелить губами.

— Следующую положат точно, — предупредил я Вожатого одними губами.

Вожатый кивнул, не отрываясь от микрофона. Шла седьмая минута. Текст заканчивался.

И тогда Вожатый выдал «конечную».

Не так, как в первый раз, мимоходом. Он выдал её по всем правилам, с чувством, с паузой, как объявляют последнюю остановку поздним вечером, когда в вагоне остались одни уснувшие:

— КОНЕЧНАЯ! ВАГОН ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ! ПРОСЬБА ОСВОБОДИТЬ ВАГОН! ПЕРЕСАДКА НА КОЛЬЦЕВОЙ МАРШРУТ — С ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЫ ПЛАТФОРМЫ!

Двенадцать секунд над нейтралкой гремело по-русски, на три километра, и немецкое охранение, я не сомневаюсь, в эти двенадцать секунд смотрело на рупор с тем же выражением, с каким мы смотрели бы на немца, который ночью читает нам меню ресторана.

Справа, у Прыща, глухо хлопнуло. Один раз. Потом ещё.

— Звонок! — приказал я.

Вожатый ударил в гильзу. Тележка пошла. Мы с Кошелевым побежали за ней по ходу, согнувшись, Вожатый впереди, держа тележку за стойку. Через двадцать секунд мы были на «Колодце». Ещё через десять — на Избе.

На Сельсовет легли три мины подряд. Все три точно, на то место, где только что стоял рупор.

А справа, у Прыща, застучал немецкий пулемёт. Коротко, растерянно, не туда. И сразу за ним наш — ровно, чик-чик-чик. Фомичёв. Немецкий пулемёт замолчал. Клюев с Прыща дал по второй точке. Над охранением взлетела красная ракета.

Разведка отходила.

Дальше всё было, как по учебнику, и от этого было почти скучно.

Фомичёв держал правый фланг охранения, Клюев левый, Недбайло не давал поднять голову основной немецкой траншее. Немецкие миномёты ещё минут пять били по пустому Сельсовету, потом сообразили и перенесли огонь на лощину, но к этому времени разведка уже была у ручья. Над лощиной повисли осветительные ракеты, и в их белом свете я увидел, как по перекопанному полю бегут пригнувшись несколько человек. Один бежал, держась за плечо. И ещё одного вели — со связанными руками, спотыкающегося, в шинели без ремня.

Разведка перешла ручей. Полезла вверх по нашему склону, к позициям второй роты.

И тут с охранения второй роты ударили по ним.

Винтовка, две. Потом ручной пулемёт. По своим.

— Свои! — заорал я так, что сорвал голос. — Свои идут! Прекратить огонь!

Стрельба оборвалась. Не сразу, секунд через пять, которые показались минутой. Из темноты донёсся многоэтажный мат, по которому своих узнают лучше, чем по паролю. Серга. Потом голос сержанта из охранения второй роты, испуганный и злой одновременно: «А я откуда знал⁈ Тут орут на весь фронт, потом бегут!»

Разведка ввалилась в нашу траншею через десять минут. Серга, пятеро его людей, шестой с перевязанным плечом и седьмой — немец. Немец был невысокий, в очках, без пилотки, и оглядывался так, как оглядывается человек, который пять минут назад сидел в яме у проволоки и слушал ночное радио, а теперь сидит в чужой траншее со связанными руками.