Он едва заметно улыбнулся.

— Ещё у вас хорошие друзья.

Фраза легла между нами с двойным дном. Теперь я будто понял вдруг, что Оттон прекрасно видел, как Брок выстраивал удобную историю. Лейв тоже оставил ему достаточно пустоты для выводов.

— Мне повезло с людьми рядом, — ответил я.

— Вы видели сегодня человека, которого я вам не представил?

— Видел.

— Вами интересуются люди, до которых мой стол не достаёт. Они позовут вас, и случится это достаточно скоро. Человеческий совет будет таким: торгуйтесь серьёзно. В Соль-Арке полезно торговаться даже тогда, когда торг выглядит неуместным или заранее обречённым. Высокий стол уважает человека, который понимает цену собственного труда. Покорность там часто принимают за дешевизну.

— Запомню. Спасибо за совет.

— Теперь ступайте. У меня после вас обычный спор двух купцов о пропавшем тюке шерсти, и я уже предчувствую, как буду скучать.

На мгновение его лицо приобрело почти страдальческое выражение. Я рассмеялся, убрал футляр под рубаху и вышел.

Спутники ждали в приёмном зале. Эйра поднялась первой и сразу посмотрела на мои руки, где лежала оседлая грамота. Ульф вскочил следом, едва не задев головой плечо проходившего Серого Плаща. Торн остался возле столба, внимательно читая выражение моего лица. Алекс подошёл ближе и заговорил тихо:

— Видел человека что выходил из вашей комнаты?

— Видел.

— Нашивку тоже?

— Белый осовец.

В глазах Алекса вспыхнула сосредоточенность.

— Патриции пришли на твоё дознание. Значит, рассказ об оружии дошёл до тех, кто ведёт королевский обряд. Сердце Владыки почти наверняка у них. Это дорога к Ядру, Кай.

— Потом, Алекс.

Он хотел продолжить, однако взгляд мой остановил его. Разговор с Броком ещё жил внутри тяжёлым ощущением, и сразу превращать увиденного слушателя в новый ход мне не хотелось.

Мы вышли на Круглую площадь. Утренний свет уже поднялся над крышами и лежал на белом камне, солнечный круг в центре блестел под ногами прохожих. Я развернул грамоту и показал спутникам их имена.

Ульф прочитать их не мог, но он всё равно долго смотрел на строки, затем ткнул огромным пальцем туда, где я указал его имя, и лицо великана расплылось в восторженной улыбке.

— Это значит, у Ульфа теперь есть бумага, что Ульф есть! Ульф есть в столице, и столица знает, что Ульф есть! Вот бы мама узнала. Она бы никогда не поверила, что Ульф будет жить возле самого короля и носить бумагу про себя!

Он расхохотался так громко, что несколько голубей сорвались с карниза Серого Дома, а прохожий писец шарахнулся в сторону и прижал к груди свитки. Пых высунулся из-за ворота и поддержал великана треском.

Эйра подошла ко мне и взяла под руку прямо перед Серым Домом. Серые Плащи у входа проводили нас взглядом. Она этого заметно не смутилась.

— Кажется, всё прошло гладко?

Я посмотрел на своих, затем перевёл взгляд на дворцы вокруг площади. Напряжение прожитого утра всё ещё растекалось по телу, а рядом с ним появлялось тепло, заслуженное долгой дорогой.

— Ты должна знать лучше многих, что гладко никогда не бывает. Гладкость вообще мало похожа на жизнь.

Эйра улыбнулась.

Мы пошли к Белым Вратам. Ульф шагал впереди и время от времени доставал грамоту у меня из рук, чтобы ещё раз посмотреть на собственное имя. Торн слушал его рассуждения о том, где именно в бумаге находится Ульф, а Алекс молчал и думал о чем то своем. Я позволил площади остаться позади, чувствуя, как тяжесть разговора с Броком занимает своё место внутри.

В «Три Балки» мы вернулись перед полуднем. Смотритель гостевого дома встретил нас возле стойки, держа в руках плоский пакет, перевязанный серой бечёвкой.

— Для вас послание. Принесли утром, покуда вы были в Короне. Посыльный велел вручить лично и ответа не ждать.

Я принял пакет и снова подумал о том, зачем город требует называть место проживания в каждой бумаге. Человек вписывает адрес ради порядка, после чего любая рука сверху получает возможность дотянуться до его двери.

На воске стоял знак, которого я прежде не видел: несколько соединённых инструментов вокруг молота. Алекс заглянул через плечо.

— Дом Цехов. Я видел такой герб на их канцелярии возле Медного Ряда.

Мы прошли в общую залу. Я разрезал бечёвку и развернул лист. Почерк был крупным, торжественным, составитель явно любил обороты, увеличивавшие вес каждого решения.

Дом Цехов извещал мастера Кая из Верескового Оплота, что до Совета Старшин дошли сведения о его желании открыть кузнечное дело в Соль-Арке. Поскольку Серый Дом готовил решение о постоянном пребывании и необходимая грамота ожидалась в ближайшее время, Совет проявлял инициативу и назначал пробную работу на завтра. Испытание должно было состояться публично, в присутствии Старшин. Внизу стояло имя Гвидо Ланцо, Двойного Клейма.

Предмет пробы занимал отдельную строку.

Дюжина дверных петель одного размера и равного качества.

Алекс перечитал задание дважды и возмущённо выдохнул:

— Они хотят тебя унизить. Мастеру, создавшему оружие против Левиафана, велят ковать дверные петли, причём публично. Ланцо видно рассчитывает, что ты сочтёшь задание оскорблением и сам откажешься.

Я смотрел на строку и чувствовал, как губы растягиваются в улыбке.

Дверная петля, значит.

С самого первого утра в Поясе я обращал внимание на то, как здешние мастера ставят петли: металл расходуют разумно, ось подгоняют плотно, створка идёт без перекоса и сохраняет лёгкость даже после многих лет работы. Я был способен оценить подобное изделие, и теперь меня приглашали посоревноваться с несколькими поколениями столичного ремесла.

Перед глазами возник гвоздь, выкованный ночью на Иль-Ферро. Работа ради самой работы. Петля не становилась хуже клинка из-за того, что держала дверь. Хороший мастер мог вложить в неё столько же внимания, сколько в оружие, только результатом становился ровный ход створки, который никто не замечал годами. Спокойствие вернулось окончательно.

— Что ж, — сказал я, складывая лист. — Пойдёмте поедим. После Серого Дома я голоден так, словно сам полдня ковал протокол молотом. Потом выспимся. А завтра покажем этому городу, как следует делать дверные петли.

В общей зале «Трёх Балок» стояла предрассветная тишина, наполненная редким потрескиванием дров в кухонной печи, скрипом точильного камня и запахом отвара, который Алекс оставил мне с вечера, сопроводив кружку долгим объяснением о правильном состоянии ума перед важной работой. Состав оказался горьким, на языке оставлял привкус сухой травы, а спустя несколько глотков расходился по телу мелкими иголочками, заставляя пальцы ощущать каждую неровность на глиняной кружке. Бодрил он превосходно, настроение тоже поднимал, и я с удовольствием наблюдал за Ульфом, который сидел за соседним столом и торжественно правил на бруске мой любимый кузнечный молоток. Великан работал сосредоточенно, держа инструмент возле лица, и время от времени поднимал его к лампе, чтобы рассмотреть поверхность бойка. Сложно было представить, какую помощь могла принести доводка молоту, чьи кромки я сам вывел ещё на Иль-Ферро, но Ульф явно проводил привычный ритуал, смысл которого жил отдельно от нужд металла.

— Перед большой работой инструмент должен знать, что его любят, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Тогда молот радуется и приносит удачу. Ульф всегда так делает перед трудным днём. Один раз поленился, и в тот день уронил клещи в бочку с водой, а после сам туда залез доставать. Значит, молот заранее предупреждал, только Ульф его плохо слушал.

— Уверен, сегодня он останется доволен, — сказал я и допил отвар, после чего иголочки под кожей стали ощутимее, словно Алекс всыпал в кружку растёртый морозный перец. — Ты его уже минут двадцать уговариваешь.