Через два дня мы добрались до Ельни. Немцы ушли. Город стоял чёрный, и по нему ходили наши, много, и въезжали машины с тем, чему положено въезжать первым: штаб, санбат, полевая почта. Нас поставили у кладбища, на окраине, с задачей «прикрывать», хотя прикрывать было уже нечего.

На третий день старшина привёз щит.

Привёз молча, скинул с повозки и уехал, и на щите была вмятина и дырка справа внизу, но это был щит. Гринюк обошёл его кругом, потрогал дырку пальцем, померил ладонью крепления.

— Ну и вот, — он посмотрел на меня. — А чего мы его тогда снимали?

— Тогда несли на себе. Теперь стоим.

Гринюк ставил щит час — подгонял, подпиливал, что-то подкладывал, — и, когда поставил, отошёл на три шага и посмотрел на «максим» так, как смотрят на дом с достроенной крышей.

— Васька, — позвал я. — Иди сюда.

Шилов подошёл. Посмотрел. Обошёл станок. Присел.

— Щит есть, — сообщил он расчёту.

— Есть, — подтвердил Вятка.

Утро было тёплое. Последнее тёплое — по небу уже было видно, что дальше будет иначе. Пехота грузила повозки. Мы сидели у «максима», ждали своей, и Калужский чистил котелок песком, потому что Гринюк ему так велел.

Зыков стоял у станка с кителем в руках. Майорским, серым, с серебром. Он его не выбросил после школы — нёс в мешке, и старшина об этом не знал.

— Мишка, — спросил я его накануне, — ты после войны куда?

— В кино. Звук делать. — Он ответил сразу, как будто держал ответ в кармане. — Не крутить. Делать. Чтобы за всех говорил один человек, а зритель думал, что их много.

— Возьмут?

— Ты слышал, что я умею?

— Слышал.

— Ну.

Теперь он оглядел нас и поднял китель.

— Показать?

— Кого?

— Всех.

Он надел китель. Вставил монокль. Выпрямился. Прошёлся вдоль станка, заложив руки за спину.

— Schweine.

Баранчук хрюкнул, как в школе.

Зыков снял монокль. Снял китель. Сгорбился, вытянул шею, сдвинул воображаемую фуражку на затылок. Голос стал висеть.

— «Повозка не там стоит».

Гмыря. Точно, до усов, которых у Зыкова не было. Вятка засопел так, что затряслась коробка.

Зыков распрямился. Развёл руки. Стал выше и толще — или так казалось. Взял из рук Калужского котелок, взвесил, как ведро.

— «А чего сразу?»

Баранчук смотрел на себя и не обижался. Он никогда не обижался.

Потом Зыков достал из кармана очки. Надел. Одно стекло — просто дырка, второе — он туда вставил осколок бутылки. Треснутый.

Снял воображаемый планшет. Развернул воображаемую карту. Посмотрел поверх очков.

— «Я думаю».

Тишина.

Он посмотрел на нас поверх треснувшего стекла — на меня, на Вятку, на Гринюка, — и сказал вторую фразу. Своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто её говорил:

— «Я привык».

Гринюк засмеялся. Не так, как в школе — тише, но по-настоящему. Вятка отвернулся и сопел в кулак. Баранчук вытер глаза рукавом: «Ну ты даёшь, Мишка». Калужский, который лейтенанта видел один раз, смеялся, потому что смеялись все.

Я тоже смеялся. Хороший человек был лейтенант.

Мина легла у ограды.

Одна. Беспокоящий огонь, из-за города, наугад, по площади, как каждое утро в это время. Мы к ним привыкли — они ложились где-то и никого не трогали.

Эта легла в трёх шагах от станка.

Меня бросило на Вятку. Вятку — на коробку. Сверху посыпалась земля и кладбищенские щепки от ограды. В ушах стояло. Я поднялся на колени.

Гринюк сидел. Баранчук стоял. Калужский лежал с котелком, целый. Шилов встал из-за щита — щит принял своё, и на нём появилась вторая дырка.

Зыков лежал на спине, у станка, с проволочными очками на лице. Осколок вошёл под левую ключицу. Больше на нём ничего не было — ни крови почти, ни рваного. Он смотрел вверх, через треснувшее бутылочное стекло, и на лице у него ещё было то, с чем он говорил «я привык». Не улыбка. Лейтенант.

Мгновенно. Я это увидел, ещё когда вставал.

Никто ничего не сказал. Баранчук подошёл, посмотрел. Отвернулся, зелёный. Гринюк снял с Зыкова очки — проволоку и стекло — и положил ему на грудь.

Шилов стоял у щита и трогал новую дырку пальцем. Стоял долго.

— На полшага бы, — проговорил он.

— Куда полшага?

— Ему. Сюда. — Он показал за щит. — Он тут стоял, пока показывал. Потом вышел.

— Он вышел, чтобы вам было видно, — сказал Гринюк.

Я сходил за плащ-палаткой.

Когда накрывали, из кармана гимнастёрки у него выпал монокль. Круглое стекло на шнурке. Калужский поднял, подержал, посмотрел на меня.

— Это куда?

— Ему.

Он положил монокль под плащ-палатку. Осторожно, как то, что можно разбить.

Пришёл старшина. Посмотрел. Спросил — кто. Я сказал. Он записал. Потом посмотрел на серый китель, который лежал рядом на земле, с серебром на воротнике.

— Это — на склад.

— Это — с ним.

— Не положено.

— Он в нём майора показывал. Лучше майора. Пусть в нём и лежит. — Я достал лист. — А вам напишу: «Китель трофейный, один, утрачен при обстреле». И сигары ваши в том же акте помяну — для комплекта.

Старшина посмотрел на лист. Подумал. Махнул рукой.

Через час пришла повозка, и мы погрузились. Очки из проволоки Гринюк убрал к себе — зачем, не сказал.

Гурьев нашёл нас на привале, вечером, у леса. Он шёл вдоль колонны, останавливался, говорил с людьми, шёл дальше. Дошёл до нас. Сел на дышло.

— Зыков?

— Утром. Мина. Сразу.

Он кивнул. Не спросил больше ничего — ни как, ни где. Достал из планшета кисет.

— Чайник есть?

— Есть, — Калужский уже тащил котелок.

— Разводи.

Я достал из-за пазухи банку. Со слоном. Поставил на дышло рядом с ним.

Гурьев посмотрел на банку. Долго. Открыл. Понюхал. Закрыл.

— Опять кого-то раздел?

— Майора, товарищ комиссар. Он не возражал. Его уже не было.

— Где?

— Школа, за Ушаково. Он китель оставил, чемодан, чай. Китель — с Зыковым. Сигары — у старшины, за щит.

— За какой щит?

— За наш. Стоит теперь. Он сегодня Шилова прикрыл.

Гурьев повертел банку. Поставил.

Заварили в котелке. Много — две горсти, чтобы почувствовать. Пили из кружек, по очереди, потому что кружек было три на шестерых. Чёрный. Горький. Горячий. Пахло так, что от соседних повозок стали подходить и спрашивать.

— Индийский, — определил Гурьев, отпив. — Не немецкий. У них своего нет, они возят.

— Слон нарисован.

— Слон — это Индия. Майор далеко возил.

— Не довёз.

Гурьев кивнул. Отпил ещё.

Гринюк сидел напротив, с кружкой в обеих руках, и грел о неё пальцы, все в мелких порезах от ленты. Баранчук лежал, и от него шёл пар, как от лошади. Шилов пил и косился на банку — прикидывал, сколько там осталось и где она будет храниться. Вятка держал кружку так, как держал кожух, — ладонью, проверяя, тёплая ли.

— Федь, — он не смотрел на меня. — Живём?

Я посмотрел на банку со слоном. На кружку. На Гурьева, который смотрел в костёр.

— Живём.

— Настоящий, — Гурьев поднял кружку, посмотрел в неё. — Первый раз с июня.

— Настоящий.

Калужский подлил ему из котелка. Осторожно, как то, что можно разбить.

Из-под Ельни нас вывели десятого сентября — на переформирование, как сказал старшина, и на восток, как показывала дорога. Шли колонной, с повозками, и на второй день колонну нашла пара «юнкерсов».

Они зашли вдоль дороги, как по линейке. Я успел спихнуть Калужского в кювет, а сам не успел — по рёбрам чиркнуло, как кнутом, и гимнастёрка справа сразу стала тяжёлой.

Легли, отбомбились, ушли. Колонна поднялась. Я тоже поднялся, и земля качнулась не сильно, но заметно.

— Сидеть, — Баранчук положил мне на плечо ладонь, и под ладонью сидеть стало проще, чем стоять.

Вятка разрезал гимнастёрку, посмотрел, засопел с облегчением:

— Борозда. Кость целая.

— Знаю.

— Откуда?

— Дышу же.

До санбата я дошёл сам. Баранчук шёл рядом на всякий случай, и на его фоне я выглядел здоровее, чем был.