Алхимик выдержал паузу.

— Спящий открыл глаза.

Конрад моргнул, не сразу понимая — в голове ещё шумело вино.

— Какой ещё спящий?

— Мальчик, — пояснил Ориан, в голосе прозвучали нотки извращённого восхищения. — Кузнец Кай. Кризис миновал. Его каналы… не выгорели, как мы прогнозировали, а стабилизировались.

Слова упали в тишину зала. Конрад почувствовал, как пол уходит из-под ног. Хмель выветрился мгновенно, оставив ледяную ясность.

Мужчина надеялся, что щенок сдохнет или останется овощем. Герой, павший в битве — это удобно, ему можно поставить памятник, сказать красивую речь и забыть. Мёртвые герои не спорят и не претендуют на славу.

А живой… живой щенок — это катастрофа.

— Он… в сознании? — сипло спросил Барон.

— Более чем, — кивнул Ориан. — Едва открыв глаза, он не попросил воды или лекаря, а попытался встать. Бредил о температуре плавления и требовал вернуть ему инструменты.

Конрад медленно опустился в кресло, ноги не держали.

Всё рушилось. Мальчишка не будет молчать — спросит про учителя, спросит, почему Барон прячется в башне, и народ будет слушать его. Потому что он — тот, кто зажёг свет во тьме.

Конрад перевёл взгляд на стол. Свинцовый тубус всё ещё лежал там, тускло поблёскивая в свете свечей. С одной стороны — угроза из Столицы, готовая отнять титул, с другой — герой из народа, готовый отнять авторитет. Он оказался между молотом и наковальней.

— Это… — Конрад облизнул пересохшие губы. — Это… замечательная новость.

Слова дались с трудом, словно жевал битое стекло.

— Безусловно, — согласился Ориан, глаза блестели в полумраке, и Барону показалось, что Алхимик видит его насквозь — страх, ничтожность и панику. — Прикажете проводить к вам, когда мальчик сможет ходить?

— Нет! — выкрикнул Конрад слишком быстро. — То есть… пусть отдыхает. Держите его в лазарете. Никого не пускать. Скажите… скажите, что он заразен, что это последствия Скверны. Изолируйте его!

Ориан склонил лысую голову.

— Как пожелаете, Барон. Карантин — мудрое решение.

В тоне сквозила насмешка, Ориан всё понимал. Алхимик развернулся, взмахнув полой мантии, и направился к выходу. Вельможа посеменил за ним.

Двери закрылись, отсекая Конрада от мира.

Он остался один в огромном зале. Слуга, которого избил, уже уполз в тень.

Барон посмотрел на своё отражение в тёмном вине, разлитом на столешнице. Красная лужа дрожала.

— Почему ты не сдох? — прошептал Конрад, в голосе звучала детская обида. — Почему вы все просто не сдохли и не оставили меня в покое?

Мужчина сжал серебряный кубок так сильно, что тонкая ножка хрустнула и погнулась, впиваясь в ладонь.

Ветер за окном взвыл, отвечая хохотом мертвецов. Буря для Конрада только начиналась.

Звук бил, заставляя тело вибрировать в унисон.

Тишина, хруст снега под сапогами. Вдох, обжигающий холодом, и выдох. Я шёл неизвестно сколько времени — в белой пустыне время не текло, а застывало, как лёд. Вокруг белизна, стирающая горизонт. Неба не было, земли тоже — только Путь и ритм.

Впереди, на границе, возвышалась Гора — вершина срезана, напоминая космических масштабов наковальню, упершуюся в пустоту. В облаках двигалась огромная тень — рука Великана поднималась, заслоняя солнце, и опускалась вниз.

БУМ.

Я знал, что должен дойти, знание было вшито в подкорку — на вершине уже заканчивалась ковка, где металл души переставал быть сырьем и становился идеалом — легендарная стадия Перерождения. Финал. Вот что там меня ждало, я уверен.

Ноги проваливались по колено, но не чувствовал усталости — тело двигалось механически. Внезапно снег вокруг зашевелился — показалось, что ветер гонит поземку, но потом сугробы обрели форму. Хитин, жвалы и морды, в которых не было ничего, кроме голода. Легион Падальщиков.

Я не остановился, но они и не напали. Море хитиновых спин расступилось, твари жались к земле, прятали жвалы, издавая стрекот. Существа не трогали меня — прошёл сквозь строй, не замедляя шага. Почему? Не знал.

— Ты устал, мастер…

Голос был теплее, чем одеяло в зимнюю ночь.

Слева от тропы на снегу сидела Кларисса — девушка была обнажена. Чёрная кожа была единственным темным пятном в белом аду, золотые шрамы-руны на теле пульсировали мягким светом.

Она протянула ко мне руки, в глазах не было похоти, лишь покой и обещание конца боли.

— Ляг, — шептала Кларисса, губы не двигались. — Снег мягкий, огонь погас — тебе больше не нужно гореть. Отдохни. Здесь тепло.

Смотрел на темную королеву, подмечая геометрию тела, изгиб шеи, как художник смотрит на картину. Соблазн упасть и закрыть глаза был велик. Позволить гипотермии сделать своё — это ведь самая ласковая смерть — заснуть и не проснуться.

— Тепло — это ложь, — сказал я жестко. — Тепло нужно генерировать, а не искать.

Перешагнул через её протянутую руку и пошёл дальше.

БУМ.

Справа от тропы стоял вестовой столб, только вместо дерева — человек. Или то, что от него осталось. Мастер Брандт. Ржавый Бес.

Мужик стоял по колено в снегу, опираясь на кувалду. но выглядел иначе — плоть текла, чёрные вены вздулись и лопались, выпуская жижу. Левая половина лица сползла вниз, обнажая серый череп. Бес беззвучно смеялся, плечи тряслись, а из открытого рта, полного гнилых игл, вылетал чёрный пепел.

— Опоздал, щенок! — голос звучал в голове, полный яда и торжества. — Места на наковальне заняты! Там куют только богов, а не инструменты! Посмотри на меня! Я принял Силу! Я стал Величием!

Мужик поднял руку, указывая на меня — пальцы отвалились и упали в снег, но тот продолжал смеяться.

Я остановился напротив, и внутри не шевельнулось ни страха, ни злости — только брезгливость кузнеца, глядящего на бракованную заготовку. Металл пережгли, структура разрушена — восстановлению не подлежит.

— Ты не Величие, Брандт, — ответил тихо. — Ты просто шлак.

Оставил его гнить в триумфе и двинулся дальше. Холод становился невыносимым — проникал под кожу, замораживая мысли. Нужно согреться.

Впереди заплясали языки пламени. Жалкий огонёк посреди ледяной пустыни.

Я рухнул на колени, протягивая окоченевшие руки к огню — так хотел почувствовать жар и вспомнить, каково это — быть живым. Сунул руку в пламя.

Ничего.

Огонь лизал пальцы, но чувствовал только холод — пламя было ледяным, или…

Меня пронзила догадка, и я посмотрел на свои руки — те были прозрачными, сотканными из оранжевого света. Внутри вен текла жидкая магма. Я не чувствовал тепла костра, потому что сам был горячее его в тысячи раз — пытался согреть печь спичкой.

— Я и есть Огонь, — вспомнил слова, сказанные на стене.

Осознание не принесло облегчения, а наоборот, внутренний огонь не грел, а требовал топлива, пожирал изнутри. Чтобы существовать, нужно сжигать себя.

БУМ.

Удар стал громче — гора уже близко. Видел ступени, вырубленные в скале, знал: стоит ступить на первую, и всё закончится — боль уйдёт, я стану чем-то большим.

Побежал. Мышцы помнили технику «Взрывное Ускорение». Рывок. Снег взметнулся фонтаном. Я должен преодолеть расстояние за секунду, был силён, как никогда, на пике формы, но гора не приближалась.

Бежал, разрывая пространство, вкладывая волю в каждый шаг, но оставался на месте, словно бежал по ленте конвейера.

И тут пришло понимание.

Я уже был здесь. Снег истоптан моими следами — шёл к этой горе тысячу раз, и каждый раз не доходил. Это был не путь, а лимб. Цикл.

Великан на вершине поднял молот для очередного удара. Я задрал голову, пытаясь разглядеть лицо. Молот начал опускаться, падал бесконечно долго, закрывая всё небо. Я понял, что в этот раз наковальня — это я.

Удар пришёлся по моему сознанию.

БУМ!

Белый мир треснул и разлетелся осколками. Холод исчез мгновенно, сменившись жаром.

Я открыл глаза.

Вместо бесконечного неба — каменный свод, покрытый копотью. Вместо морозного воздуха — запах камфоры, застоявшегося пота и какой-то травяной дряни.