— Говорил.

— И теперь?

— Теперь. — Я подбирал слова медленно, потому что говорил не столько ей, сколько самому себе. — Дело не в том, чтобы спасать остров. Я ему ничего не должен. Дело в том, что мне платят золотом за то, чего я давно не делал — настоящую работу на пределе. Против настоящего противника. Это не геройство — это хорошо сделанное дело за достойную плату.

— Ты думаешь, на болтах это закончится?

Я не ответил.

— Если останешься, тебя втянут глубже, — сказала она. — Глубже, и глубже, и глубже. А когда захочешь выйти, выхода уже не будет. А если уйти сейчас… можно начать заново. Где угодно. Поставить кузню маленькую, для двоих. Ковать вместе. Я у второй наковальни, ты у первой. У нас разные руки, разные стихии — мы это уже видели. Можно учиться друг у друга годами. Жить тихо. Совершенствовать мастерство.

Она замолчала, потом спросила тише:

— Разве ты не этого хотел? Спокойной, мирной жизни?

— Нет, — сказал я. — Не этого.

Она опустила глаза.

— У меня была мирная жизнь, — продолжил я. — Пять лет. Бухта Солёного Ветра, рыбаки, крючки, ножи, скобы. Я её собрал по гвоздю. И сам её бросил, когда стало ясно, что больше не могу в ней оставаться. Не потому что плохо, а потому что во мне другое. Я не для тихой кузни. И ты… если посмотришь на себя честно… тоже.

Она не подняла глаз.

— Значит, ты не поедешь со мной, — сказала, не глядя.

Я открыл рот ответить и осёкся.

— Погоди, — выговорил, и собственный голос мне не понравился. — Погоди. Ты что, хочешь уехать? Даже… одна?

Эйра не ответила. Только опустила голову ниже, так, что свет лампы перестал доставать до её лица.

— Ответь, — сказал я.

Девушка медленно подняла глаза.

Я смотрел на неё и ждал.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Может быть.

— Значит, может быть, — повторил я.

Она провела ладонью по лицу, отвела от щеки прилипшую светлую прядь. Пальцы у неё подрагивали, и она это видела, и от этого, кажется, злилась на себя сильнее.

— Просто я не уверена, что это моё, Кай. Что между нами, это вот… моё. И не уверена, что ты не уйдёшь. Поэтому проще уйти самой, пока ты не сделал больно. Я привязываюсь. Понимаешь? Привязываюсь. В моей жизни было слишком много тех, кто уходил, и тех, кто относился ко мне так, что лучше бы ушёл сразу. Если я привяжусь к тебе, а потом…

Она не договорила. Опустила голову, и волосы снова сползли ей на щёку, прикрыли половину лица. Свет от лампы лёг на её скулу косой полосой.

Я стоял и думал.

Уйти. Мог ли я просто взять и уйти из её жизни? Наверное, мог. Путь у меня свой, и я его выбрал ещё до того, как услышал её имя в Зале ожидания. Только мысль о том, что этот путь станет стеной между нами, скребла внутри тупым зазубренным краем, будто кто-то медленно вёл ножом по железу, и звук стоял в голове.

С другой стороны, я достаточно взрослый, чтобы не лезть в крайности. Она боится. Она сама это сказала, и по лицу видно. И задача моя сейчас не доказать ей что-то, а развеять страх.

— Эйра, послушай.

Она не подняла головы.

— Могу ли я уйти? Да, могу. Каждый может уйти в любой момент. Я говорю не про лодку и не про море — я говорю про то, что никто из нас не знает, что случится завтра. И сегодня к утру, и через час. Но это не значит, что я хочу, чтобы ушла ты. Понимаешь разницу?

Она молчала.

— В моей старой жизни… — начал и тут же оборвал себя. Не туда. — Если ты сядешь сегодня в лодку с рыбаками, я тебя больше не найду. Слышишь меня? Не найду никогда. Гряда большая, островов сотни, и никто там не скажет приезжему чужаку, где живёт девушка по имени Эйра. Это не то, чего я хочу. Слышишь меня? — повторил настойчивее.

Она подняла глаза, и в них было то самое, чего она по всей видимости боялась показать — надежда на конкретные слова, которые она хочет услышать, и страх, что я скажу совсем другие.

— Я не собираюсь бросаться в пекло, — выговорил медленно. — Не собираюсь изображать героя. У меня есть заказ. У нас есть заказ. Хороший, тяжёлый, оплаченный золотом. Мы стоим в эпицентре того, о чём будут писать в книгах через сто лет, и тут уж как ни поверни, а под ноги уже постелили. Мы доделаем эти двадцать болтов, заберём деньги и тогда уже будем решать, что дальше. Может, уедем вместе. Может, останемся. Если останемся, никому в Цитадели в ножки кланяться не будем. И в герои нас никто не запишет, потому что я в герои не собираюсь. Понимаешь?

Она смотрела, не моргая.

— Ты хочешь уехать прямо сейчас, — продолжил я тише. — Я понимаю это желание. Я через него уже проходил пять лет назад. Сел и поехал. И в итоге всё равно пришёл сюда, в эту кузню, к этой наковальне, потому что внутри был зов, и я его пять лет затыкал, а он всё равно вылез. У тебя он тоже есть. Ты уникальна, Эйра. Не как девушка у горна, на которую все таращатся, а как мастер. У тебя стихия, какой ни у кого из тех, что я тут видел, нет. У тебя руки, которыми ты вытягиваешь из дрянного железа то, что мастера Цитадели не вытянут из звенящего. Тебя ждут заказы, которых другие не возьмут. Тебя ждёт работа, какой другие сделать не смогут. И мне очень хочется быть рядом, когда ты за это возьмёшься. Слышишь? Хочется быть рядом.

Замолчал. Смотрел на неё, и в груди стучало неровно.

Эйра не двигалась. Лицо у неё застыло, только глаза жили, и в них шло какое-то медленное движение, будто на дне колодца поворачивалась вода. Потом она сделала маленький, осторожный шаг ко мне.

— Ты правду говоришь? — выговорила тихо. — Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Я сделал паузу, сам не знаю зачем — может, проверял себя, может, прислушивался, не отзовётся ли внутри что-то, что скажет «нет». Не отозвалось.

— Да, — сказал твёрдо. — Хочу, чтобы ты была рядом. И пропадать из твоей жизни я не собираюсь. Если только сама не прогонишь. Или если не случится того, чего ни ты, ни я уже не отыграем.

— Этого и боюсь, — прошептала она. — Те, кто за силой идет, Кай… они уходят. Про одних потом сказы складывают, других забывают за зиму. Копят, копят, а после — раз, и нет ничего. Призрачная это дорога. Знаю, как глупо звучит из моих уст, я ведь сама её ищу. Слаба против тебя, и всё равно тяну. У каждого свои причины. Мне-то нельзя было слабой оставаться, вот и пришлось.

Запнулась.

— А ты… ты будто…

— Что? — спросил.

— Будто ею одержим.

Хмыкнул. По-своему она права. Камень за пазухой жил ровным теплом, и я знал: пойду дальше до восьмой, до девятой, до того предела, за которым про «человека» уже и говорить-то смешно. Стоял у порога и он уже звал меня к себе.

Вместо ответа шагнул. Потом ещё шаг. Между нами осталось пол-локтя, и я почувствовал её тепло и то, как её мелко-мелко потряхивает — то ли холод не отпустил после ночной дороги, то ли усталость, то ли вот этот наш разговор.

— Эй, — позвал тихо. Тронул её за руку чуть выше запястья.

Она снова подняла глаза.

— Останься.

Тишина долгая. У неё в глазах что-то переливалось, и я не успевал разобрать, что именно. Потом губы дрогнули.

— Хорошо.

Вот и всё.

Переспросить хотел — не послышалось ли. Не стал. Подался ближе — так, что между нами осталась ладонь, не больше. Дыхание у неё шло тёплыми короткими толчками. По серому от усталости лицу вдруг прилило краской — по скулам и по виску, веснушки на переносице проступили резче — мелкие и рыжеватые, как искры на тёмной стали.

Поднял руку, тронул щёку. Большим пальцем провёл вдоль скулы, обогнул ссадину. Под кожей бился пульс. Наклонился и поцеловал.

Первые мгновения губы её были сжаты — будто разучилась, что с ними делать. Потом отпустила. Длилось коротко, на счёт до трёх. Сам и отстранился, потому что хватило. Дальше не надо.

Эйра застыла. Дыхание у неё сорвалось. Глаза заметались по кузне — к горну, к верстаку, к Пыху на полке, что сидел и смотрел на нас, не моргая.

Не сдержал усмешки — таким смущённым было её лицо.