Старик стоял посреди опустевшего полукруга, и тонкие пальцы чуть дрогнули. Потом он сцепил их перед собой и пошёл к выходу мерным шагом.

Едрить налево.

Брок застёгивал штаны на ходу, отступая от осыпи, где только что отливал. Минута, полторы, не больше. Отошёл к краю, чтобы не вонять у поста, и сразу двинул обратно, потому что не любил оставлять напарника одного дольше необходимого. Особенно ночью, особенно здесь.

Хруст услышал шагов за двадцать, сухой и короткий, будто кто-то наступил на гнилую ветку. Только веток вокруг не было, один голый камень и серная корка под подошвами. За хрустом пошёл другой звук, какой Брок ни с чем не путал никогда — так трещит шейный позвонок, когда его проворачивают.

Он рванул к проходу.

Молодой охотник лежал поперёк входа в каверну лицом вверх, и при этом животом в землю, потому что шею ему свернуло так, что подбородок смотрел не туда, куда надо. Глаза ещё были живыми — не успели остыть. Седьмая ступень, парень из второго десятка Вальмонте, тонкий, ловкий, с быстрым клинком и привычкой улыбаться. Стилет валялся в полушаге от пальцев, не вынутый до конца из ножен.

Брок присел на корточки, провёл ладонью над лицом охотника, закрывая ему веки. Кожа была тёплой.

— Эх-эх, парень, — сказал негромко, вздохнув.

Из глубины каверны донёсся звук шагов — быстрых, с неправильным ритмом. Шаги уходили вниз.

Брок выпрямился. Снял со спины топор, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя.

«Проворонили, идиоты», — подумал он, и подумал это про себя в первую очередь. Один отошёл по нужде, второй не увидел, не распознал, отвлёкся.

Охотник шагнул в каверну.

В лицо ударило жаром. Воздух стоял плотный, желтоватый, с привкусом серы на языке. Брок выдохнул через зубы, собрал Ци из Нижнего Котла и пустил слоем по коже. Огненный контур лёг плёнкой, и серный воздух перестал лезть в лёгкие напрямую. Дышать всё равно тяжело, как через шерстяную тряпку, но жить можно.

Под ногами хрустнуло. Брок глянул вниз. Корка свежая, тонкая, а под ней пустота. Где-то рядом потолок уже ходил ходуном от подземных толчков.

Он ускорил шаг.

Впереди, в каменном изгибе, мелькнула тень — высокая, ссутуленная, движется рывками, плечи неподвижны, голова чуть набок. Пепельная макушка успела показаться на секунду и пропала за поворотом.

Просьба Кая всплыла сама собой. Не убивай, мол, если выйдет. Брок прикинул на ходу скорость уходящих шагов, вспомнил вывернутую шею парнишки у входа и хмыкнул.

— Не знаю, кузнец, не знаю. Похоже, что не выйдет.

Эйра сидела на табурете у верстака, ссутулившись, и держала в ладонях два готовых тела болтов. Перекатывала их в пальцах медленно, будто взвешивала. Свет от лампы ложился ей на скулу с той стороны, где запеклась тонкая ссадина, и тень от ресниц падала на щёку мягкой линией.

Я смотрел на неё и собирал в голове следующий ход.

— Смесь готова, — сказал. — Вон, под тряпицей. До утра нанесу слой на оба, потом поверх смеси Инь-Ци, тонким слоем, чтоб запереть. Сразу за этим — амальгама по кромке зубилом. На каждом болте по дуге. Если не буду тормозить с кварцем, может, до света успею ещё один. Может, два.

— Значит, моё масло не понадобилось, — выговорила она тихо.

— Вальмонте надавил, — сказал я. — Сама понимаешь.

Она кивнула. Положила болты обратно на верстак медленно, по одному, будто железо жгло пальцы.

— Зря ходила, — сказала.

— Не зря. Ты добралась до южных осыпей и обратно живой. Это уже не зря. Неизвестно что было бы, если бы осталась в каверне.

Эйра не ответила. Я постоял, потом потянулся за тряпицей, под которой стояла плошка со смесью, проверил, не дала ли паста плёнки сверху. Не дала. Накрыл обратно.

— Что случилось? — спросил, не оборачиваясь. — В штольне.

— Я подошла осторожно, со стороны верхнего лаза, не по тропе. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Там стояли люди, не наши. В плащах, при оружии, с лампами. Я сначала подумала, что вас взяли или хуже. Постояла за камнем, послушала. По разговору поняла — из Цитадели, мастера печатей и охрана. Тогда отступила и пошла вниз к Арно.

— И Арно сказал.

— Сказал, что ты в городе. Назвал улицу и дом. — Она помолчала. — И про Торна сказал.

Я обернулся.

— Что про Торна?

— То, что в Цитадели болтают. Что он очнулся в лазарете и убил целителя. Сломал шею, как соломинку, и ушёл из бойницы вниз, будто и не заметил.

— Одержимый, — сказал я.

— Так его и называют. — Она подняла на меня глаза. — Я думала, ты знаешь больше.

— Не больше твоего. Знаю, что вышел из лазарета, что идёт куда-то в горы. Что в нём что-то чужое. Вот и всё.

Она кивнула сама себе, помолчала. Глаза её скользнули по углу верстака и зацепились за рыжий комок шерсти.

Пых поднял мордочку, повёл носом в её сторону.

Лицо у Эйры дрогнуло. Углы губ приподнялись на секунду, и за этой секундой я увидел, какой она была бы, если бы её жизнь сложилась по-другому — светлой и очень молодой.

— Тот самый зверёк? — спросила.

— Зверь из Глотки. Прибился. Ульф, мой молотобоец, ему имя дал — Пых. На имя откликается, понимает речь, не балует. С нами теперь.

— Пых, — повторила она, и зверёк дёрнул усами.

Она вытянула палец и осторожно поднесла к нему. Пых обнюхал, ткнулся носом в подушечку и потёрся боком о её ладонь, оставив на коже короткий тёмный росчерк сажи. Эйра посмотрела на этот след, не стирая.

Я ждал. Видел, что она собирается с чем-то, и видел, что это что-то мне не понравится.

— Кай, — сказала она наконец. — Бухту блокируют. Сейчас начнётся такое, какого этот остров не видел. Корабли уже у горловины пролива, к утру выйдут на дистанцию. Цитадель готовится наверняка, раз бьют в колокола. Город сегодня спать не ляжет.

— Знаю.

— Ты хочешь в этом всём быть?

Я молчал не потому, что не было ответа, а потому что чувствовал, к чему она ведёт, и хотел дать ей сказать всё до конца.

Эйра встала с табурета. Прошла два шага, остановилась напротив меня, через верстак. Лампа стояла между нами, и пламя в ней покачивалось.

— Арно сказал мне ещё одно. У него есть лодка. Не у него — у деревенских, рыбаки с малой бухты, что в трёх часах пешего хода отсюда вдоль берега. Они уходят сегодня ночью. Договорённость уже есть, места оплачены, два или три. Можно успеть, если выйти сейчас.

— Уплыть, — сказал я.

— Уплыть.

— Куда?

— Куда угодно. — Она пожала плечами. — У меня дома, на Гряде, есть деревни, где не спросят, кто ты и откуда. Можно туда, но можно дальше — в обход, к Лиге. Сейчас многие будут искать, как уйти. Один корабль больше, один меньше.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Остров обречён, Кай. Что бы Цитадель ни делала. Что бы ты ни ковал. Эти десятки кораблей — только то, что видно. За ними ещё пойдут.

Я смотрел на неё через лампу. Свет дрожал у неё на скуле, на ссадине, и в глазах стояла усталость, какую не сгонишь сном.

— И ты что предлагаешь? — спросил тихо. — Уйти сейчас, вдвоём?

Она кивнула.

— Я не хочу в этом быть, Кай. Я и так в жизни мало хорошего видела. Семь лет у Хальвара, четыре года по островам, два года в портовых каморках Ферро-Акудо. Я всё это пережила, чтобы прийти к наковальне и стоять у неё. А здесь меня поставят к стенке вместе с ней. — Она перевела дыхание. — И я боюсь, что если мы с тобой ввяжемся в эту мясорубку… то немногое, что между нами только начало быть… оно сгорит. Просто сгорит, и от него ничего не останется.

Голос у неё не дрогнул. Глаза заблестели сильнее — я увидел в них слёзы.

Я молчал долго. Глядел на её лицо, на тень от ресниц, на полоску сажи поперёк ладони.

— Болты почти готовы, — сказал наконец. — От них зависит многое. От этих двух, и от тех, что я ещё не выковал. От них зависит, кому достанется ядро, от ядра зависит…

— Ты сам мне говорил, — выговорила она с непривычной для себя горячностью, перебивая. — Там, на обрыве. Что важен твой путь, а не жизни других. Что пока ты слаб, ты никого не защитишь, и поэтому не должен пытаться. Ты говорил это, Кай. Я помню каждое слово.