Я опустился на деревянную лавку, привалившись спиной к стене. Рядом, крякнув, сел Ульф.

Над бухтой занимался рассвет. Небо над кромкой воды начало выцветать, а затем вспыхнуло нежной розовизной. Море лежало зеркалом, подёрнутым лёгкой рябью. Первые лучи солнца ещё не показались, но их предчувствие уже золотило верхушки скал. Пахло солью и дымом — где-то у причала ранние рыбаки уже коптили улов или разводили огонь под смоляными котлами. Чайки начали утренний облёт, пикируя в воду.

Я закрыл глаза, вновь вдыхая этот мир. Пять лет смотрел на этот рассвет, пять лет он дарил мне покой. И вот теперь, глядя на рождающийся день, я понимал, что скоро, вероятно, увижу его в последний раз.

Ульф молчал, сидел, уперев руки в колени, и смотрел на горизонт — лицо, обычно открытое и простое, сейчас было задумчивым. Может, он тоже чувствовал перемены — звериным чутьём, которое никогда его не подводило.

Нужно говорить — откладывать больше некуда.

— Ульф… — начал хриплым голосом.

Великан повернул голову, в светлых глазах отражалось небо.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я сделал паузу, подбирая слова. Как объяснить тому, кто счастлив здесь и сейчас, что завтра этого «здесь» может не стать?

— Возможно, мне скоро придётся уехать, — произнёс, глядя ему в глаза. — Ты знаешь, что я практик. Знаешь, что внутри у меня сломано. Алекс сделал всё, что мог, но последний узел ему не развязать. Чтобы пробить рубец, мне нужен лекарь силы, которого в этой бухте нет — придётся его искать.

Лицо Ульфа дрогнуло, на нем появилась растерянность.

— Кай уезжает? — спросил парень тихо.

— Будущее туманно, друг. Я сам пока не знаю, куда и надолго ли. Но хочу спросить тебя о другом.

Я подался вперёд, глядя на него серьёзно.

— Если уеду… хочешь ли ты ехать со мной? Или останешься здесь?

Ульф моргнул. Вопрос явно застал его врасплох.

— Я вижу, как тебе здесь хорошо, — продолжил мягко, не давая сразу ответить. — У тебя есть хижина. Ты вырезаешь фигурки, и дети их любят. Марина кормит тебя вкусно. Здесь безопасно, Ульф — нет тварей, тьмы или войны. Ты заслужил этот покой — пойму, если не захочешь снова в грязь и дорогу.

Гигант отвёл взгляд, посмотрел на свои руки, сбитые в кровь о рукоять молота, потом на свою хижину чуть ниже по склону. Потом перевёл взгляд на море, где маленькие лодочки рыбаков уже отчаливали от берега.

Парень, видимо, думал тяжело и основательно, как умел только он.

— Ульфу… здесь нравится, — наконец произнёс он. Голос был тихим, в нём сквозила грусть. — Море красивое. Рыбки из дерева получаются гладкие. Дети смеются, когда Ульф дарит. Никто не бьёт. Никто не кричит.

Сердце кольнуло. Я знал, что отрываю его от единственного дома, который он знал после Верескового Оплота, только здесь про него никто не говорил, как про «дурачка».

— Я знаю, — кивнул. — Поэтому и спрашиваю — ты волен выбирать. Ты больше не тот, кого Брик притащил ко мне в дом. Ты мастер, Ульф — с твоими руками здесь не пропадёшь.

Парень снова замолчал, смотрел на горизонт, где край солнечного диска наконец прорезал воду, плеснув золотом по волнам.

Затем заерзал на лавке и придвинулся ко мне ближе. Так близко, что наши плечи почти коснулись. От него пахло потом, гарью и надёжностью, какая бывает у камня или старого дерева.

— Но Ульф… — он нахмурил лоб, силясь сформулировать мысль. — Ульф не представляет жизнь без Кая.

Здоровяк повернулся ко мне всем корпусом.

— Как Ульф будет тут без Кая? Кто будет говорить, когда бить, а когда ждать? Кто будет смотреть, чтоб Ульф не ошибся?

— Ты справишься, — возразил я, хотя в горле встал ком. — Ты уже всё умеешь.

— Не в умении дело! — вдруг сердито сказал тот. — Дело в Кае.

Ульф положил огромную ладонь на моё плечо.

— Кай сам говорил Пьетро, помнишь? Когда учил про гвоздь.

Я нахмурился, вспоминая.

— Что говорил?

— Ты сказал: в ковке трое. Огонь, металл… — Ульф сделал паузу, и его лицо озарилось той мудростью, которая иногда пробивалась сквозь его наивность. — … а кузнец и молотобоец — это одно.

Я замер — да, ведь сам говорил это, чтобы объяснить мальчишке триединство Кузнечного Дела. Но Ульф понял это иначе — глубже.

— Кузнец и молотобоец — одно, — повторил парень уверенно. — Ульф — молотобоец Кая. Если Кай уедет, а Ульф останется… Ульф будет как половина клещей. Ничего не схватить. Только зря лязгать.

Он убрал руку и выпрямился, глядя на восходящее солнце.

— Ульф хочет быть с Каем. Куда Кай — туда Ульф.

Смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло от простой человеческой благодарности. Я боялся за него, хотел оставить в безопасности, но тот сделал выбор — не комфорт, не сытость и не море, а братство.

Я коротко хмыкнул, пряча влагу в глазах.

— Ну, раз мы — одно… — сказал, глядя на море. — Значит, так тому и быть.

Мы замолчали. Слов больше не требовалось.

Солнце окончательно оторвалось от воды, заливая бухту ослепительным светом. В кузне лежала готовая цепь, впереди ждала неизвестность, поиск лекаря, возможно — Иль-Ферро или даже война за ядро Левиафана.

Но сейчас всё правильно.

Чайка с криком рухнула в воду и тут же взмыла вверх, держа в клюве серебристую рыбешку. День начался, и мы готовы его встретить.

Утро после той ночи выдалось ярким и лживым.

Я стоял в тени навеса таверны, скрестив руки на груди, и наблюдал за спектаклем, который разыгрывался у деревенского колодца. Ульф сопел рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Тихо, — шепнул ему, не поворачивая головы. — Просто смотри.

По главной улице вышагивали люди Марко — несли цепь на плечах с торжественностью в походке. Они шли от кузницы старого Тито, будто бы нашли её именно там. Мы с Ульфом постарались на славу: звенья выглядели старыми, грубыми, кое-где специально оставили окалину, а сварные швы намеренно сделали небрежными. Это идеальная подделка под нетвёрдую руку сломленного старика.

— Глядите! — разнёсся над площадью визгливый голос Джины. — Тито-то! Успел, старый чертяка!

Женщины зашумели, сбегаясь к колодцу. Марко, стоявший в центре с видом полководца, поднял руку, призывая к тишине.

— Отец говорил вам! — голос сына старосты звенел от самодовольства. — Мастер Тито работал всю ночь! Он закончил заказ, прежде чем случилось то, что случилось. Вот она — честь старого мастера!

Толпа одобрительно загудела. Кто-то уже качал головой, стыдясь вчерашних проклятий в адрес кузнеца, кто-то славил мудрость старосты Бартоло. Цепь с лязгом закрепили на вороте. Ведро полетело вниз и через мгновение вернулось, расплёскивая ледяную воду.

Внутри меня было пусто — ни гордости, ни стыда. Мы с Ульфом совершили подлог, обманули всю деревню, спасли репутацию пьяницы и задницу старосты. Мир получил воду, а мы — свою тайну.

— Пойдём, Ульф, — я отлепился от столба. — У нас своей работы полно. Гвозди сами себя не выкуют.

Жизнь в Бухте вернулась в привычную колею, словно и не было той ночной вахты.

Потянулись три дня тишины.

Ожидание хуже ржавчины — разъедает терпение постепенно. Брок обещал вернуться «скорее», но сколько это для охотника, который может неделями выслеживать зверя в чащобе? День? Неделя?

Я старался не смотреть на дорогу, ведущую к Мариспорту. Вместо этого топил тревогу в рутине. Утром — горн и металл, вечером — скалы и ветер. На закате второго дня сидел на Скалах Молчания. Известняк под ногами ещё хранил жар южного солнца. Ветер с моря трепал волосы, принося запах йода и гниющих водорослей. Я принял позу лотоса, прикрыл глаза и начал дыхательную гимнастику.

Вдох. Солёный воздух вливается в лёгкие, течёт по меридианам, смешиваясь с остатками моей собственной Ци. Выдох. Лишний жар уходит в камень.

Внутри жило странное, давящее чувство. Словно вулкан, который завалили камнями, но магма продолжает прибывать, ища выход. Перед внутренним взором всплыло полупрозрачное окно.