Я закрыл книжечку.

Вслух я её не прочёл. Никто не попросил. Как Клюев тогда, в подвале под Понырями, с дощечкой Пыжова. Есть страницы, которые не читают вслух.

Я убрал книжечку в карман, к компасу Кожемяко.

Над Берлином всё ещё стреляли. Клюев кончил ленту и лежал за «максимом», глядя в небо, где падали последние трассеры. Белобрысый подавал ему новую ленту, но Клюев покачал головой. Хватит.

Вятка подошёл ко мне, опираясь на палку. Встал рядом. Посмотрел на небо, на роту, на меня. Засопел.

— Ну что, Федь. — Это было больше слов, чем он сказал мне за последний год. — Живём?

Я помолчал. Столько, сколько нужно было помолчать.

— Живём.

Вятка кивнул. Положил ладонь мне на плечо. Подержал. Как на кожух.

Впереди у них была жизнь. Я знал её всю, наперёд, на восемьдесят лет, до самого конца, до той минуты, когда я сам возьмусь рукой за раскалённый кожух в степи. Им этого знать было не нужно. Им было нужно домой.

Эшелон стоял в Смоленске четыре часа. Мы с Гринюком и Шиловым успели на попутку до Ельни.

Кладбище было там же, где было в сорок первом. Ограда, побитая осколками, заросшая крапивой. Липы. Могилы, свежие и старые, с крестами и со звёздами. Мы искали долго. Потом я остановился у ограды, у того места, где она поворачивала. Здесь. Я это место помнил не по Википедии.

Холмик. Столбик со звездой, покосившийся, с облезлой краской. На столбике, вырезано ножом, неровно, ещё тогда, в сорок первом:

ЗЫКОВ М. 1941

Гринюк выпрямил столбик. Подбил камнем. Достал нож и подновил буквы.

Я встал у холмика. Долго стоял.

— Дошли, Миша, — я произнёс это вслух. — Зашли.

Шилов положил на холмик немецкий монокль. Где он его взял, я не спросил. Должно быть.

В Рожново мы приехали через неделю. Отпросились. Ехали на телеге, со станции, по той же дороге, по которой ехали в сорок втором, только тогда был снег, а теперь пыль, и рожь по обе стороны, и васильки.

Деревня стояла. Половина. Остальное отстраивали: свежие срубы, белые, ещё пахнущие смолой. Дед Никанор сидел на лавке у своей бани, постаревший, но живой, и смотрел на дорогу.

Колодец был на месте. Тот самый. С журавлём.

У колодца стоял парень. Высокий, худой, лет шестнадцати, в отцовской гимнастёрке с подвёрнутыми рукавами, с ведром в руке. Он увидел телегу. Поставил ведро. Выпрямился.

Я слез с телеги. Подошёл. Он смотрел на меня, на погоны, на медали, на руку. Узнал.

— Хранитель колодца и наблюдатель тыла Васильев. — Голос у него был ломкий, наполовину мужской. — Пост сдал… То есть. Пост держал.

Он полез за пазуху и достал бумажку. Сложенную в восемь раз, истёртую, с размытой синей печатью. Ротной. Той, которую ему поставили в сорок втором.

— Проверка поста, — я взял бумажку. Развернул. Посмотрел на печать. — Пост принят.

Саня стоял прямо, как по команде. Губы у него дрожали. Он посмотрел на меня, на Шилова, на Гринюка, на гуся в корзине на телеге.

— Вернулись?

— Вернулись.

Я ненавижу людей. Когда-то великий классик произнес: «Ненависти все возрасты покорны». Старики, по умолчанию, должны быть мудрыми, а иначе какой смысл в том, что они дожили до старости? Однако, я всю жизнь наблюдаю обратную картину.

Мой пожилой сосед сверху годами складирует мусор с помойки к себе в жилище, скапливая коллекцию гнилых фруктов и мертвых кошек, словно намеренно взращивая орды насекомых, чтобы после направить их в мою скромную обитель.

Каждое утро начинается с тараканов, которые застревают в ушах, но я не держу на них зла. Они просто помогают мне сэкономить на берушах.

Сумасшедшая старушка напротив однажды решила, что её молодой сосед - наркоман, и считала своим долгом избавить дом от такого паразита. Я уверен, что она в молодости за станком не трудилась так усердно, как над задачей сжить меня со свету. Каждый вечер после работы начинался с мытья входной двери от продуктов её жизнедеятельности.

Я не верил в Бога, но каждую ночь молился, чтобы инсульт поскорее пришел к ним в гости, но все было тщетно, ненависть ко мне продлевает соседям жизнь.

Я терпеть не могу людей среднего возраста. Забавно: жизнь мужчин проходит, годы летят, а главное их достижение — это способность держать себя в руках и пить всего лишь шесть дней в неделю. Женщин терпеть не могу за то, что они после семи разводов пытаются кому-то навязать своих детей, по которым плачет кунсткамера.

На дух не переношу моих сверстников. Парни хуже собак: самые активные из них уверены, что если унизить кого-то слабее, то перед тобой откроются все двери. Почему хуже? Да потому что собака с радостью загрызет кошку, но даже последняя псина не станет её унижать.

Девушки вместо карьеры, как правило, ждут высоких статных принцев, что сами наденут на себя рабский ошейник и сопроводят её под ручку в роскошный дом на полное обеспечение, но пока принца нет, с радостью раздвигают ноги перед парнем из соседней общаги, ведь сифилис — не преграда для любви.

* * *

Почему я начал рекламировать себя с такой неприглядной стороны? Дело в том, что неделю назад случилось невозможное — моя жизнь стала еще хуже. В ту злополучную ночь я возвращался домой с работы.

Поясница молила о пощаде, в ушах до сих пор звенел голос начальника, доказывающий, что я не человек. Казалось бы, почти все как у остальных парней моего положения, вот только в отличие от них, у меня в руках вместо спирта покачивалась бутылка воды.

Пара глотков заглушила голос этого мерзавца, но на смену ему пришел другой, женский, в этот раз извне, прямо за поворотом. Можно было бы проигнорировать дух авантюриста и просто обойти улицу, но в те минуты меня будто сам дьявол ухватил за руку и потащил к неизвестному.

Черт, а так хотелось продолжить свою пустую жизнь.

В следующий миг я словно попал в театр, где мне зарезервировали место в первых рядах. Артистов было четверо. Один из парней держал её руки, другой снимал все это на телефон, а самый трудолюбивый пыхтел над беззащитным обнаженным телом.

Главная героиня рыдала и ерзала на асфальте так, будто жарилась на раскаленной сковороде. Я так опешил, что уронил бутылку, и внимание публики мгновенно переключилось на меня. Первая идея была прикинуться суфлером и подсказать юношам, что и куда совать, но мне, к сожалению, уготовили основную роль в этом сюжете.

Взгляд стал волчьим, я сделал глубокий вдох, словно всасывая в легкие кислород всей планеты, усмирил сердцебиение, велел надпочечникам выделить убийственную дозу адреналина, сжал кулаки, собирая в них всё мужское.

Недоумки, кажется, почувствовали перемену во мне и остановились.

Главный злодей даже вытащил крошечное орудие труда и застегнул ширинку, а взгляд девушки запестрил надеждой.

— Ну что же… Пора, — прошептал я напоследок и рванул, что есть мочи.

Ох-х… Вы бы меня видели! Я бежал, как гепард за газелью, любой кенийский бегун лопнул бы от зависти. Так стремительно не бегают даже парни, когда малолетняя дрянь сообщает им о беременности.

Дома я оказался уже через двенадцать минут.

* * *

Пожалел ли я о том, что просто убежал оттуда, бросив девушку на растерзание? Конечно, ведь бутылка воды стоила денег, а там оставалось больше половины… Теперь сволочам будет чем утолить жажду после развлечения.

Я давно стал нравственным калекой, большая часть души высохла и загноилась, ее пришлось ампутировать, но этого никто не заметил, потому что мало кто знал о моем существовании. Моя молодость проходит в борьбе с самим собой; теплые чувства, если они еще остались, покоятся в глубине того черного сгустка, что у меня вместо сердца.

Мне понравилось жить по принципу «одиночество всех верностей верней». Я холоден и безразличен практически ко всему в этом мире. У меня не было и не будет друзей, ведь друзья — одно из самых непостоянных явлений в жизни человека. Романтические отношения тоже мимо — что может быть хуже, чем думать о ком-то, кроме себя самого?