Настоящий Гмыря появился минут через десять и встал за повозкой. Стоял. Слушал. Потом вышел, посмотрел на Зыкова, на брёвна, на ополченцев.

— Руководи до вечера, — разрешил он. — Я пока чаю попью.

И сел в тени.

Мы легли от смеха, но голос фальшивого Гмыри быстро вернул нас в строй.

Когда Зыков охрип, старшина его подозвал:

— Тише надо было. Ты меня слишком злым показываешь. Я свой голос берегу.

— Зыков, — позвал я.

— Ну?

— Звук — это половина кино?

— Половина.

— Команда — тоже звук. Записываю. Утром я был неправ.

— Утром вы меня в деле не слышали, — не стал спорить он.

Гринюк пришёл на закате, когда яма была почти готова. Молча посмотрел на неё, на поле, взял колышки. Отошёл, посмотрел, воткнул один. Отошёл, воткнул второй. Получилось ровно, с первого раза, как по нитке. Баранчук начал ворочать брёвна на накат.

В сумерках Шилов привёл лошадь — серую, немолодую, со сбитой холкой. Вёл на верёвке, и шла она, как идут те, кому всё равно куда, лишь бы кормили. Обозный обошёл её, заглянул в зубы, вздохнул и ударил с Шиловым по рукам, а руку потом машинально вытер о штаны. Гринюк ушёл с ними — к оси — и вернулся за полночь.

Раздачу мы прокопали. Шилов сходил с котелками и вернулся с пустыми: роздано всё, повар злой, черпаком машет.

Пошли к кухне всем расчётом. Каша действительно была роздана — это было видно по котлу и слышно по повару. Но по стенкам налипло прилично, а на дне пригорело ещё лучше.

— Помочь с мытьём, товарищ повар?

Повар посмотрел на меня. На шестерых с ложками за спиной.

— Мой, — разрешил он.

— Вятка, начинай.

— Мыть?

— Не торопись. Вдруг там ещё кого спасти можно.

Повар всё прекрасно понял и подал деревянную лопатку:

— По углам удобнее.

Котёл выскребли до звона, потом честно отмыли и отдраили песком. Повар смотрел с удовольствием хозяина, у которого работают.

— Пулемётчики, что ли?

— Первый расчёт. Нас теперь кормить надо.

— Вас прокормишь, — и прозвучало это у него почти ласково.

Комиссар позвал, когда стемнело. Блиндаж ему достроили — сапёры довязали накат к вечеру, и я знал, на чьих гвоздях он теперь держится. Внутри — стол из двери, лавка, лампа, кружка, чайник. Пахло землёй и морковью.

— Садись. Пиши.

Он положил лист и карандаш.

— Что?

— Рапорт. По Березино. Хижняк наградной на тебя хочет, без рапорта нельзя. Дата, место, обстоятельства. Коротко.

Я написал. Рука Довнара — а может, уже моя — легла на бумагу привычно. «В результате налёта расчёт установки выбыл из строя». «Занял место наводчика». «Повреждён один самолёт противника, второй отвернул». «Действовал совместно с красноармейцем Лапшиным».

Гурьев прочитал. Потом ещё раз.

— Чисто пишешь.

— В школе учили.

— Семь классов?

— Семь. Но хороших.

Он налил из чайника во вторую кружку, подвинул мне. Морковный. Горячий. Без сахара.

— Про Лапшина ты зачем?

— Без него я бы не знал, где горизонт, а где высота.

— Хижняк про Лапшина не писал.

— Хижняк там не был.

Гурьев отпил из своей.

— Ладно. Оставлю. — Он посмотрел на меня поверх кружки. — Артиллеристы сегодня приходили.

— Жаловаться?

— Шли жаловаться. Пока дошли — передумали. Показали акт про ведро. — Он поставил кружку. — Кто тебя учил акты писать?

— Никто, товарищ комиссар. Жизнь.

— Жизнь. А пулемёт вдоль траншеи ставить кто учил? Лейтенант твой рассказал. Про излом.

— Сам, товарищ комиссар. Посмотрел на поле — и понял. Ну и об кузов приложило.

— Приложило. — ровно повторил он. — Я тебе так скажу, Федя. Меня не интересует, что у тебя в голове. Меня интересует, что у тебя в руках. Пока в руках то, что надо, — голову держи при себе. Понял?

— Так точно.

— Иди. Завтра Зайцев будет орать про наставление. Скажешь — комиссар позицию видел и одобрил.

— Вы не видели.

— Увижу. Утром. — Он взял карандаш и стал писать что-то под моим рапортом. — Иди, пулемётчик Федя. Кружку оставь.

Накат положили при луне. Я вылез из дзота, и на бруствере сидел Коробов и смотрел на часы.

— Опоздал, — начал я. — Уже темно.

— Не опоздал. — Он опустил руку. — Стемнело в девять. Я пришёл без четверти. Спроси у своих. Полуторку связистам отдали. При мне. Санитар говорит: жди следующую. — Он достал из кармана пачку, целую, и положил на бруствер между нами. — Твоя.

— Из-за машины пришёл?

— Не только. — Он кивнул на дзот, на Нюру у повозки, на Гринюка, который в темноте на ощупь подравнивал бруствер. — У санбата скучно. Все всё знают про свои носилки, спорить не с кем. А у тебя тут хозяйство.

— Записываю. Запасной номер.

— А спорить с кем можно?

— Со мной. У остальных махорки меньше.

Он достал из кармана вторую пачку, открыл, отсыпал половину в кисет и отдал мне остальное:

— За науку. Про обещанные машины.

За полем, за лесом, на западе небо было чуть красноватое — что-то горело в далеке.

Запасную позицию копали три дня, и все три дня старшина Гмыря приходил на неё смотреть.

— Это чего?

— Дзот, товарищ старшина.

— У тебя дзот вон там. — Он показал на первый, в сорока метрах, с накатом и амбразурой на поле. — Этот чего?

— Этот — туда, куда я перекачусь, когда по тому начнут класть.

— Кто начнёт?

— Немцы, товарищ старшина. Они за это деньги получают.

Гмыря смотрел на яму. Баранчук в яме ворочал бревно.

— Брёвна с чего?

— С сарая.

— С какого?

— С демонтированного, товарищ старшина.

Он ушёл, не дослушав. Зыков за спиной проводил его голосом Гмыри: «Это чего?» — и Шилов заржал, а Гринюк не поднял головы от бревна.

Утром второго дня Гмыря пришёл поднимать расчёт и не поднял. Стоял над дзотом и говорил «подъём» три раза, с нарастанием, а расчёт лежал, как накат: копали до темноты, и до темноты же таскали воду, ленты и брёвна.

— Товарищ старшина, спорим на полпачки: подниму тихо. И быстрее вашего.

— Ну, — не поверил Гмыря.

Я наклонился под накат.

— Мужики. Кто махорку потерял?

Сели трое. Сразу — рука к карману раньше глаз. Ещё двое проснулись посмотреть, сколько нашли. Гринюк лежал.

— Игнатьич, ты не терял?

— У меня своя.

— Тогда дай закурить, пока ищем.

Гринюк сел и взялся за карман. Я повернулся к Гмыре: расчёт сидел весь.

Гмыря пересчитал головы и отдал полпачки. Шилов не выдержал:

— А махорка-то где? Которую потеряли.

— Вот. — Я показал выигрыш. — Нашлась.

В обед привезли кашу, и я сделал ошибку: копали с шести, живот подвело, и, когда Гринюк снял котелок с ящика, я объявил, что свою порцию съем за минуту.

— Полпачки, — отозвался Коробов раньше, чем я договорил.

— Полпачки.

Каша была из термоса, и температура у неё была тоже из термоса. После первой ложки я встал и пошёл по кругу, дыша открытым ртом. Коробов сидел на бревне и следил за секундной стрелкой.

— Надо дуть, Федь.

Я показал ему ложку.

— Дуть некогда, — сочувственно поправился он.

Гмырины полпачки перешли к Коробову, не пробыв у меня и суток. Он убрал их не пересчитывая и посмотрел на меня без всякого торжества, как кассир.

На третий день пришёл Кожемяко. Сел на бревно, поставил MG-34 между колен и стал протирать целую линзу. Это означало разговор.

— Довнар. Я к вам по личному вопросу.

— По личному оружию?

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете?

— Другого личного у вас не осталось, товарищ лейтенант.

— Логично. — Он надел очки. — Я ходил к начальнику боепитания. Насчёт нагана. Отказано: личное оружие у вас имеется, вот оно, записано. Двенадцать килограммов личного оружия.

— Безобразие, — восхитился я.

— Я тоже так сказал. — Он помолчал. — Хотя я, собственно, не жалуюсь. Я привык. И пулемёт хороший, вчера лейтенант из первой роты подержать просил. У них таких нет.