Машку Саня обнял за шею, в ухо ей что-то доложил отдельно — ухо согласно повернулось, — и ушёл, не оглядываясь, как большой. Бумага развевалась в его руке, как знамя.

Вечером накануне выступления я обошёл хозяйство — последний раз на этом месте.

Опорный пункт сдавали сменщикам: тыловой полк, немолодой майор, деловитый и спокойный. Ему отходили окопы полного профиля, ледник, банька, прожарка с дощечкой «НЕ КУРИТЬ» и вся наша оборудованная жизнь. Майор принимал по описи и на прожарке дрогнул:

— Это тоже по описи?

— Всё по описи. Опись — вот она. Живите, товарищ майор. Тут хорошо налажено — не ломайте, оно само работает.

Телегу грузили с вечера. Станки — в гнёзда, ленты — в ящики, будка Абонента — поверх, гусь — в плетёной корзине, против которой он возражал ровно до тех пор, пока не убедился, что корзину ставят на телегу первой, по рангу. Часы с гвоздя я снял сам, завёл на семь оборотов и убрал во внутренний карман: на новом месте Гринюк вобьёт новый гвоздь, и будет порядок.

Стемнело. У телеги стояла Машка и смотрела, как мы носим. Абонент сделала контрольный обход двора — сдала маршруты. В последний раз щёлкнула, отключаясь, кухонная линия: Степаныч со своей стороны смотал провод сам и, говорят, при этом ворчал на всю кухню, что за войну второй раз переезжает, как цыган.

Я присел на дышло и достал компас.

Латунный корпус, стрелка. Стрелка встала на север.

Наш путь лежал на запад — через фронт, который год стоял и теперь, кажется, собирался сдвинуться. До Берлина от этого села было тысячи две вёрст, с гаком, и гак этот, судя по всему, предстоял размером с саму дорогу.

Где-то в армии лежала живая бумага и обрастала резолюциями. Где-то в тыловом городке Вятка ждал и, зная его, уже присмотрел себе на дорогу палку поосновательнее. Где-то южнее шагал со своими тремя сотнями молодых старшина Гмыря, а в его сапоге грела душу новая ложка.

Клюев подошёл и сел рядом на дышло — по-хозяйски, как человек, у которого теперь свой расчёт, но старая привычка сидеть рядом никуда не делась.

Помолчали.

— Ну что, товарищ сержант, — Клюев смотрел туда же, куда и я, в темноту на западе. — Живём?

Ишь ты. Дожили: спрашивает.

— Живём, Клюев. — Я убрал компас. — Теперь — точно живём.

Шли третьи сутки, и я заново знакомился с собственным взводом.

Оборона делает из людей домоседов. За год у каждого завелось хозяйство, привычки и любимое место, а на марше выяснилось, что всё это надо нести. Первые полдня взвод шёл с лицами людей, которых выселили. К вечеру втянулись. К утру вторых суток начали смотреть по сторонам, а по сторонам было на что: дорога шла на запад, и по ней, кроме нас, двигалось столько всего, что Шилов первые часы просто крутил головой, как на ярмарке, прикидывая, где тут что плохо лежит. Плохо не лежало ничего — всё шло, ехало и везлось в одну сторону, и это было непривычно после годового стояния.

Телега наша двигалась в середине колонны и выглядела солиднее иного штаба. Внизу — станки в гнёздах, ленты в ящиках, кинофонд в трёх коробках, увязанных отдельно, как приданое. Поверх — будка. На будке ехала корзина, из корзины торчал гусь и обозревал колонну с высоты своего положения, которое он считал командным. Обгоняющих он облаивал первым, до Абонента, и делал это с таким казённым напором, что конная батарея, обходившая нас на вторые сутки, взяла левее без команды.

Абонент шла без поводка, своим порядком. На марше она держалась у заднего колеса, а на привалах обходила колонну по периметру, от головы до кухни, и ложилась у телеги, сдав маршрут. Пехота из чужих рот сначала пыталась её подкармливать, потом бросила: еду у чужих она не брала, а смотрела при этом так, что человек начинал беспокоиться, всё ли у него в порядке по документам.

Калужский ехал на телеге, при палке и при трубе, и вёл наблюдение за воздухом — так это называлось в приказе, который я сам и отдал. На деле он наблюдал за всем: за воздухом, за дорогой, за колонной и за тем, как Машка идёт. Про Машку он к концу первых суток доложил, что левая задняя подкова ей не нравится, и на привале Гринюк подкову перебил. Машка приняла работу молча, а Гринюк сообщил ей, что не за что.

Встречных почти не было — какие встречные, когда всё в одну сторону, — но попутных хватало, и реагировали попутные одинаково. Сначала на гуся. Потом на будку. Потом на деревянную лошадку, привязанную к передку. К хвосту нашей колонны у людей делались лица, как в зоосаду, и кто-нибудь обязательно спрашивал, что везём.

— Хозяйство, — отвечал Шилов со значением.

На вторые сутки нас обогнала эмка, сбавила ход и поехала рядом. Из окна долго смотрел майор с общевойсковыми петлицами — смотрел на корзину, и по лицу было видно, как в нём борются служба и здравый смысл.

— Это что за птица?

— Птица при части, товарищ майор, — доложил я, не сбавляя шага.

— В каком качестве?

— В сторожевом.

Гусь подтвердил. Голос у него был поставлен на год окопной службы, и в открытое окно эмки вошло всё, что он думал про проверяющих. Майор поднял стекло. Служба в нём ещё поборолась немного со здравым смыслом, но время у майора, видать, было дороже, и эмка ушла вперёд, в пыль.

— Строгий, — оценил Шилов.

— Занятой, — поправил я. — Строгий бы остановился.

Пыль была отдельной статьёй марша. Июль стоял сухой, дорога была разбита в пудру, и к полудню колонна шла в собственном облаке. Я вспомнил, как нас учили — там, в другой жизни: дистанция, вода мелкими глотками, портянки перематывать на большом привале, не когда натёр, а до. Здесь эту науку знали и без меня, только называли по-другому и относились к ней, как к погоде. Единственное, что я добавил от себя, — порядок с флягами: пили по команде, всей колонной, а не каждый когда вспомнит. Клюев спросил зачем.

— Затем, что жажда — она заразная. Один присосался — все вспомнили. А по команде — все попили и все забыли.

— Хитро́, — согласился Клюев и передал по колонне.

Расчёт у Клюева шёл своим порядком, отдельной семьёй, и я на них поглядывал не без удовольствия. Полгода назад это был второй номер с вопросами. Теперь это был командир с ответами: своих двоих он вёл ровно, на привалах первым делом смотрел ноги, а «максим» свой, заводской, проверял так, что Соломин однажды не выдержал:

— Товарищ младший сержант, он же в чехле.

— В чехле, — подтвердил Клюев. — А характер у него и в чехле при нём.

Соломин при Клюеве смотрелся правильно. Он вообще перестал смотреться новеньким — шёл, как ходят вторые номера со стажем, чуть боком, приноровившись к железу, и на третьи сутки я поймал себя на том, что смотрю на него дольше нужного. Своего второго номера у меня не было с июля. Место при мне стояло пустое, и на марше это было незаметно, а вот дальше становилось вопросом, который я пока отложил.

Фронт стало слышно на четвёртые сутки, с утра. Воздух на западе гудел ровно и низко, как большая печь, и дорога начала отвечать: пошли встречные. Санитарные повозки. Порожние машины. Команды легкораненых — эти шли сами, перевязанные свежо, и смотрели на нас пустыми глазами, что говорило о делах впереди яснее сводки.

Векшин собрал командиров у карты на последнем привале.

— Наступление идёт с тридцатого. — Карандаш у него был отточен, как всегда, с двух сторон. — Прорыв сделан, дивизия входит следом. Батальону — деревня Гнилово и высота за ней. Пулемётной роте — поддержать. Довнар, ваш взвод — при первой роте.

— Есть при первой.

— Вопросы?

Вопросов у меня не было совсем.

Год я воевал здешнюю войну — окопную, оседлую, хозяйственную — и воевал её как выученный: наука пришлась впору, но была она всё-таки приобретённая. А вот пулемёт за наступающей пехотой был мой родной, из той жизни. Я там только этим и занимался: идёт группа — работаешь поверх и в стык; легла — снимаешь то, что её положило; пошла — катишься следом. И вся премудрость в том, чтобы к минуте, когда ты понадобился, уже стоять там, откуда достанешь, — а для этого место надо знать с вечера, потому что под огнём его ищут только в кино. Разница была в матчасти: там я носил на себе девять килограммов, здесь предстояло катать шестьдесят четыре. Но это меняло арифметику, а не науку.