В середине октября по лагерю пошло слово «Вязьма» — его не объявляли, оно бродило само от эшелона к эшелону, и от него быстрее копали щели и тише пели по вечерам. Гармошка в четвёртой роте играла «Синий платочек» каждый вечер, а тут два вечера не играла, и на третий Гринюк сказал, не поднимая головы от лошадки:

— Пусть играет. Хуже, когда тихо.

На четвёртый вечер заиграла снова.

Приказ пришёл в конце октября: маршевой ротой, на запад, на Волоколамское. Уже подмораживало, и по утрам лужи в лагере хрустели.

Грузились ночью. Станок закатили по доскам, Баранчук подал тело одной рукой. Гринюк нёс ящик со своими деревянными патронами — «пригодятся кого-нибудь учить». Шилов пришёл с вещмешком, который стал заметно толще, чем был при прибытии, и я решил не заглядывать.

У вагона стоял Пилипчук. С мешком, с фанерным чемоданом и с бумагой, которую он показал часовому, а потом мне.

Предписание. Старшина Пилипчук направляется в маршевую роту для сопровождения имущества. Подпись — начальник склада Пилипчук.

— Это кто подписал?

— Я.

— А кто разрешил?

— Бумага разрешила. У бумаги и спрашивай.

Эшелон дёрнулся и пошёл. В открытую дверь тянуло холодом, и где-то над Москвой висели аэростаты, толстые, как Нюра, только серые.

Первый снег пошёл на рассвете. Он ложился на брезент, на станок, на кожух и не таял.

Зима принимала дела.

Выгружались на разъезде западнее Истры, ночью, в мороз, и мороз сразу показал, кто к нему готовился.

Наш кожух был на глицерине и булькал как летом. У соседей по эшелону — второй батальон, три «максима» — в кожухах была вода, и, пока разгружались, она сменила агрегатное состояние.

Я пошёл к ним сам.

— Сливайте. Сейчас, пока лёд не схватился. Замёрзнет насмерть — кожух порвёт, и будет у вас не пулемёт, а самовар с дыркой.

Сержант у их первого расчёта был из кадровых, сверхсрочник, и всё знал.

— У нас всегда так стояло.

— У вас всегда был октябрь. Сегодня минус пятнадцать.

— Разберёмся.

Два расчёта слили. Третий, сержантский, разбирался.

Я оставил им половину рецептов успеха даром: воду сливать на ночь, заливать утром тёплую с кухни, банку под пар держать обязательно — пар на морозе виден за километр, как самолёту, так и миномётчику. Слушали вполуха. Учить чужого ефрейтора никто не просил.

Свой ротный — старший лейтенант Ремез, из училища, с новыми петлицами — нашёл меня на обратном пути.

— Довнар. Вы почему на чужих позициях?

— Учу, товарищ старший лейтенант.

— Кого?

— Всех, кто слушает.

— А кто вам разрешил?

— Мороз.

Ремез посмотрел на меня так, как смотрят на пункт устава, которого нет, но который нарушен.

— Занимайтесь своим расчётом.

На третье утро немцы провели разведку боем, и на участке второго батальона их встретили две винтовки и тишина: сержантский «максим» в это время оттаивал у печки в избе, куда его унесли ночью, обнаружив лёд. Обошлось — отбились гранатами и соседями.

Днём сержант пришёл сам. Без предисловий, с пустой канистрой.

— Глицерину отлей.

Я отлил. Треть бидона, без разговоров. Он потоптался — ждал, что скажу.

— Банка под пар есть? — спросил я.

— Найду.

— Найди. И если еще че непонятно, спрашивай, пока я живой.

Он ушёл, а вечером от них принесли полмешка ржаных сухарей, и никто не сказал за что.

Кавалеристы стояли справа от нас — доваторские, из группы, о которой уже ходили рассказы. Ходили они по немецким тылам, как к себе в сени, и с ними стояла техника, которую я до этого видел один раз, в кино.

Тачанка. Настоящая, рессорная, с «максимом» хоботом назад.

— Это тачанка, — объяснил их сержант, по фамилии Гончар, с гордостью владельца.

— Вижу. «Чапаева» смотрел.

— Кино — это у Будённого. А это — средство передвижения огневой точки.

— А по снегу ваше средство как?

Гончар помолчал.

— Плохо, — честно признал он. — Вязнет. А по целине вообще хоть бросай.

Я посмотрел на тачанку. На снег, которого за неделю навалило по колено. На наши розвальни, на которых возили ленты.

— Гринюк.

— Ну.

— Станину на сани поставить можно? Хоботом назад, как у них. Чтоб с саней стрелять, не снимая.

Гринюк подошёл к розвальням. Померил ладонью. Посмотрел на станок, на полозья, опять на станок.

— Брус нужен. И скобы.

— Шилов.

— Понял, — Шилов уже уходил.

К утру у розвальней стоял брус, врезанный поперёк, с гнёздами под колёса станка и с упором под хобот. «Максим» встал, как влитой, колёса — в гнёзда, щит вперёд по ходу… назад по ходу, если по-тачаночному. Гринюк обошёл, покачал, подбил клин.

Испытали на поле за деревней. Машка — рыжая кобыла из обозных, спокойная, как печь, — прошла целину, где тачанка Гончара села бы по ступицу. Я дал с саней короткую по стогу. Сани не повело — упор держал.

Гончар смотрел на это дело долго. Потом снял папаху и почесал затылок.

— Это же сани.

— Это средство передвижения огневой точки. По снегу.

— Уступи.

— Не уступлю. Но чертёж… — я посмотрел на Гринюка, — чертежа нет. Гринюк, покажешь ихнему кузнецу?

— Покажу. Чего там показывать — брус да скобы.

Через два дня в эскадроне стояли трое таких же саней, и Гончар при встрече прикладывал руку к папахе первым.

Ремез сани заметил на второй день.

— Довнар. Это что?

— Огневая точка на полозьях, товарищ старший лейтенант.

— Такой нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта. Считайте, что волокуша выросла.

Он обошёл сани кругом, потрогал брус, посмотрел на гнёзда под колёса. Записал что-то в книжечку и ушёл, не запретив, — а это у него означало высшую степень одобрения.

Баранчук при Машке состоял молча. Кормил, чистил, поправлял сбрую — и три дня не называл её никак, только «но» и «стой». На четвёртый день я услышал из-за саней:

— Машка. Ногу дай.

И всё, дальше пошло.

В рейд нас взяли в середине ноября — кавалеристам на одну ночь понадобился пулемёт, который стреляет с саней.

Шли в темноте, по лесным дорогам, гуськом: эскадрон, наши сани, ещё сани с боеприпасом. Немецкий тыл оказался похож на наш — деревни, дороги, часовые, которые мёрзнут, — только указатели жёлтые и не туда.

Работа была на развилке: эскадрон брал деревню с гарнизоном, мы с санями стояли на дороге и не пускали помощь. Помощь пришла через полчаса — два грузовика с пехотой из соседнего гарнизона, с фарами, наглые, как дома.

Первый грузовик я остановил по радиатору, с двухсот метров. Второй стал разворачиваться, и по нему я работал вдоль борта, пока он не съехал в кювет. Кто выскочил — ушёл в лес, за ними не гонялись: не наша задача.

Машка при стрельбе стояла. Уши положила, но стояла — Баранчук держал её не за узду, а за шею, обняв, и что-то говорил в ухо всю очередь.

В деревне тем временем догорал гарнизон. Оттуда эскадрон вывел пленного связиста с катушкой и вынес штабной ящик, а из крайней избы вышла старуха и стала совать кавалеристам варёную картошку — горячую, в подоле. Кавалеристы брали по одной, как причастие.

Мальчишка лет десяти стоял у саней и смотрел на «максим».

— Наши пришли?

— Пришли и уйдём, — сказал я, потому что врать ему было нельзя. — Вернёмся.

— Когда?

— Когда — не скажу. А что вернёмся — это точно.

Он кивнул серьёзно, как расписался.

Обратно шли другой дорогой. На санях с боеприпасом что-то шевелилось в мешке, и я показал на мешок глазами.

— Гусь, — сказал Шилов.

— Чей?

— Был ихний. Обозный.

Гусь молчал всю дорогу — три часа, мимо двух постов.

— Почему он молчит?

— Мы договорились.

Суп из него вышел на весь расчёт и на Гончара с двумя ездовыми. Гончар ел и качал головой — не то про суп, не то про всё сразу.