Моя рука легла на кованую ручку двери. Железо оказалось ледяным.

Я замер на полсекунды. Знакомое чувство — момент перед входом в задымлённую зону. За спиной — свет, относительное тепло и понятные правила. Впереди — хаос, плохая видимость и среда, которая хочет тебя убить. Там, за порогом, нет кнопки «переиграть», нет возможности сказать «стоп». Если выйдем — вернёмся либо с победой, либо не вернемся вовсе.

Позади скрипнули половицы.

— Кузнец.

Голос Вальдара остановил меня.

Я не убрал руку с двери, но обернулся.

Староста стоял у стола, опираясь на него обеими руками. В тусклом желтом свете масляных ламп его фигура казалась высеченной из серого камня, но лицо…

Маска жесткого лидера треснула — сквозь неё проступил страх.

— Сделка стоит, — произнёс он глухо. — Барьер. Охотники. Цветок. Вы приносите компоненты — я даю жизнь. И плачу золотыми.

— Хорошо.

Староста помолчал, глядя мне в глаза — его кадык дёрнулся.

— И Алекс, — добавил он, понизив голос почти до шёпота. В этом шёпоте было больше мольбы, чем в любом крике. — Верни его, если сможешь.

Он не сказал «ты должен», не угрожал, а просил. Я не стал давать пустых обещаний — не знал, жив ли мальчишка. Я не знал, что мы найдём на вершине, поэтому просто кивнул.

Вальдар прикрыл глаза, принимая кивок — честность стоила дороже надежды.

Я налёг плечом на дверь. Петли скрипнули, и в лицо ударило сырым холодом.

Туман стоял стеной — гуще, чем когда мы приехали. Влажность мгновенно осела на лице, смешиваясь с вонючим маслом. Видимость — шагов двадцать, дальше мир растворялся в сером молоке.

Деревня молчала — ни скрипа ставен, ни лая собак, ни дыма из труб. Костяной Яр вымер, затаился, вжав голову в плечи. Только где-то справа, у колодца, ветер раскачивал цепь на журавле.

Звяк… звяк… звяк. Монотонный и мёртвый звук.

Шагнул на крыльцо — доски под сапогами были скользкими от сырости.

Брок вышел следом.

— Четыре часа, — бросил усатый, не поворачивая головы, глядя только вперёд, в серую муть. — Давай уложимся в два. Зачем тянуть кота за яйца?

Охотник усмехнулся и пошёл вперед. Я двинулся следом за ним.

Дверь за спиной захлопнулась, отрезая нас тепла. Мы остались наедине с туманом.

Холод навалился мгновенно, пробирая до костей, но хуже холода было ощущение на коже — «Масло Упокоения», которым натёр Вальдар, стянуло лицо жирной плёнкой. Оно воняло прогорклым салом и могильной землёй, забивая ноздри, оседая горечью на губах.

Охотник сбежал по ступенькам крыльца, его фигура тут же потеряла чёткость, размываясь в серой мути. Я двинулся следом.

Двойная доза эликсира превратила восприятие в отполированную линзу. Исчезла ноющая боль в суставах, ушёл гул в ушах, пропала слабость. Я видел каждую щепку в перилах крыльца, каждую каплю на гнилой доске. Зрение стало чётким, но каким-то… плоским. Стеклянным. Я знал, что это обман — моё тело всё ещё умирало, просто мозг перестал получать сигналы бедствия.

Перед глазами, в правом нижнем углу зрения, пульсировали строчки системного лога, напоминая о цене этой ясности:

[Статус: Стабилизация (Принудительная)]

[Блокировка болевых рецепторов: Активна]`

[Оставшееся время действия: 3 ч. 45 мин.]

Таймер тикал.

Мы вышли на единственную улицу Костяного Яра. Под сапогами хрустнул подмёрзший наст — звук показался оглушительным.

Дома по сторонам улицы выплывали из тумана. Окна заколочены ставнями — ни огонька, ни струйки дыма. Казалось, люди не просто спрятались, а исчезли, растворились.

Я скользнул взглядом по ближайшему косяку — там в дерево был врезан защитный знак — руна Альгиз. В моём новом зрении, усиленном навыком, она выглядела жалко. Канавки неглубокие, края рваные, никакой полировки — в ней не было силы, только суеверный страх резчика. Если барьер Вальдара падёт, эти каракули не остановят мертвецов даже на секунду.

Впереди, на центральной площади, из серой мглы проступил тёмный силуэт Черныша. Наш мерин стоял у коновязи, низко опустив мощную шею. Он не спал — услышав наши шаги, конь вскинулся, натянув повод. Его глаза, обычно спокойные и влажные, сейчас были выкачены так, что виднелись белки — ноздри раздувались, втягивая воздух. Конь дрожал, кожа на боках дёргалась. Под копытами — рассыпанный овёс, к которому он даже не притронулся.

Я замедлил шаг, проходя мимо. Черныш всхрапнул и потянулся ко мне мордой, ища защиты, но тут же отпрянул, почуяв запах «Масла Упокоения». Для него я теперь тоже пах смертью.

«Прости, брат, — подумал я. — Внутри круга безопаснее, чем с нами.».

Брок даже не взглянул на коня — охотник шёл впереди, и его походка изменилась — спина выпрямилась, плечи подобрались. Топор он нёс в опущенной руке, перехватив топорище у лезвия, готовый к мгновенному удару.

Самое странное — я почти не слышал его шагов. Мои сапоги грохотали по мёрзлой земле, выбивая крошево льда, а Брок ступал мягко, перекатываясь с пятки на носок, словно его подошвы были подбиты мхом.

Я шёл за Броком след в след, стараясь копировать его мягкую походку, но мои сапоги всё равно поскрипывали на мёрзлой земле. Охотник будто тёк сквозь серую муть, и от его фигуры исходило странное тепло. Воздух вокруг Брока был на пару градусов теплее, чем везде. Я вдруг вспомнил момент, когда усатый вливал свою Ци в руну, и Вальдар сказал, что его стихия — преимущественно Огонь, так же как моя. Удивительно, что я не знал этого.

— Ты горячий, — прошептал ему в спину.

Брок не сбавил шага, лишь хмыкнул в усы, не оборачиваясь:

— Бабы никогда не жаловались, кузнец.

— Я серьёзно, — чуть ускорился, поравнявшись с ним, но держа дистанцию в полшага. — Твоя Ци — это Огонь. Основная стихия, как у меня.

Это не укладывалось в голове. Огонь — это ярость, взрыв, расширение, стихия берсерков. Брок же по ощущением был хитрецом, следопытом, любителем засад и ударов исподтишка. В моём понимании такие люди должны быть водяными или ветряными.

Охотник помолчал, перехватывая топор поудобнее.

— Не я это выбрал, — буркнул он наконец, и в его голосе проскользнуло что-то непривычно мягкое. — Это Йорн увидел. Давно, когда я ещё был молодым дурнем, который думал, что сила — это махать железкой быстрее всех.

— Он увидел твою ауру? — уточнил я. — Через медитацию?

Брок фыркнул.

— Через мордобой он увидел. Мы тогда в спарринге стояли — он меня гонял по кругу, как щенка, а я злился. Пытался достать, хитрил, прыгал… А он потом опрокинул меня в грязь, наступил сапогом на грудь и говорит: «Ты дерёшься как лесной пожар, Брок. Вспыхиваешь ярко, жжёшь всё вокруг, а через минуту от тебя одна зола остаётся».

Охотник коснулся пальцами лезвия своего топора.

— Он тогда сказал: «Земля стоит и терпит, вода утекает сквозь пальцы. А ты, идиот, тратишь всё на искры. Перестань бить кулаками, начни дышать огнём. Садись к костру и дыши».

Брок покачал головой, глядя под ноги.

— Я тогда подумал — спятил Одноглазый. Он ведь младше меня был на пару зим, хоть уже и старший среди молодых. Но глаз у него… — Охотник запнулся, подбирая слова. — Глаз у него был такой, будто он уже прожил три жизни, и во всех ему не понравилось. Он видел нутро, понимаешь? Не то, кем ты хочешь казаться, а то, из чего ты сделан.

Я молчал, чувствуя, как внутри поднимается горькая волна.

Перед глазами всплыл образ Йорна — сурового, немногословного воина, который принёс мне свой клинок «Горный Змей» на заточку. Это был не заказ, а экзамен — он проверял меня так же, как когда-то проверял Брока — не словами, а делом.

«Я вижу в тебе отца», — сказал перед тем, как уйти в Бездну.

Если бы он был жив… Если бы стоял сейчас здесь, рядом, возможно, его единственный глаз увидел бы то, что не видит Система, но Йорна больше нет. Есть только Брок — ворчливый, пахнущий перегаром и табаком, но хранящий в себе искру того пламени, которое зажёг в нём наставник.