— Магистр… — выдохнул он. — Магистр Ольх… Государь…

Ольх шагнул к нему.

— Что государь? Говори.

— Государь умер.

Дверь закрыли, и тут же пропал звук.

Засов по ту сторону, наверняка, лязгнул, но самого лязга я не услышал — настолько было тихо в комнате. Плащи всю дорогу вниз грохали сапогами за спиной, а теперь их шаги оборвались вместе с засовом. Я немного постоял и прислушался, однако слушать тут было нечего.

Темнота стояла полная. Я поднёс ладонь сантиметров на пять к лицу и ничего не увидел. Не было даже пятен, которые плывут перед глазами в тёмной комнате, когда глаз ещё ищет хоть какой-то свет.

Тогда я пошёл вдоль стены и вёл по ней рукой. Камень под пальцами шершавый, в мелких порах, и от него тянуло холодом. В одну сторону вышло три шага, в другую четыре. В углу носком сапога я едва не опрокинул кувшин с водой, у дальней стены стояла деревянная лохань. Дверь обита чем-то мягким и тяжёлым, скорее всего свинцом, а щели между ней и косяком пальцы так и не нашли. Под потолком шёл слабый сквозняк. Он трогал щёку, когда я поднимал голову, а больше здесь ничего не шевелилось.

Четвёртый ярус, так сказал писец, когда отдавал меня Плащам. Витки лестницы я поначалу считал, а потом бросил: какая разница?

Пояс с меня сняли ещё наверху, в караульной Серого Дома. Писец при лампе вписал в книгу нож, кошель с серебром и внутренний кошель. Из него на стол вытряхнули Камень, и тот покатился к краю. Писец поймал его ладонью и долго разглядывал. Я ждал, что, когда Камень уйдёт в ящик под опись, под рёбрами что-нибудь потянется ему вслед. Не потянулось. Потом писец спросил ступень, и я ответил «девятая», хотя на шее у меня висела бирка восьмой. Он поднял на меня глаза и долго макал перо в чернильницу.

А ведь мог промолчать или отговориться как-нибудь. Раньше так бы и сделал и ещё полдороги вниз гордился бы, как ловко вышло. Сейчас правда вышла сама. Врать не хотелось никому, особенно себе.

Алекса со мной не взяли. Последний раз я видел его в камере у постамента. Ольх тогда уже бежал к лестнице вслед за босым служкой, а двое людей Мариуса, которых он кликнул, взяли меня под локти. Алекс открыл рот, будто хотел крикнуть. Я качнул головой, и тот промолчал. Хорошо, что его не потянули за мной в Молчальню.

Я сел посреди камеры на камень и скрестил ноги. Тело за годы привыкло садиться так всякий раз, когда надо подумать или переждать. Выпрямил спину, положил руки на колени и тут понял, что думать мне, в общем-то, не о чем, а пережидать нечего.

Сколько я здесь просижу? День, неделю, год? Может, до коронации, а может, Мариус спустится через час и решит всё сам — убьет меня прямо тут. Я задал себе этот вопрос и ждал, что за ним поднимется привычная волна. Сейчас начну прикидывать, кто узнает первым, Эйра или Брок, как из этого выбраться и что делать, однако волна так и не поднялась, а сам вопрос повисел в темноте и растаял.

Сидеть так сидеть. Сколько скажут, столько и буду.

Глаза ничего не видели, а внутри было тихо и почему-то светло.

Я закрыл глаза, хотя разницы не было никакой, затем стал смотреть внутрь.

Ци текла. Она текла всегда, с того самого утра в Оплоте, когда Система дала мне три дня на первую ступень, и все эти годы я гонял её туда, куда нужно было мне. Пальцы и сейчас по старой привычке дёрнулись взяться за неё, как за клещи, когда заготовка дошла в горне. Я заметил этот рывок и ничего с ним не сделал. Он погас сам.

Из Нижнего Котла шёл тёплый поток, уходил вниз по ногам и вверх вдоль спины, огибал рёбра, немного медлил у грудного узла, будто раздумывал, куда ему дальше, и растекался в плечи. У правой ключицы задевал старое место, где у меня когда-то лежал чужой состав, и там слегка покалывало. Я смотрел на это покалывание. Оно понемногу слабело, пока не исчезло совсем. Управлять этим мне не хотелось. Хватало того, что я вижу.

Приходили и мысли. Первой почему-то пришла «кузнец». Само слово пришло вместе с запахом окалины и тяжестью ручника в правой руке. Я его рассмотрел. Хорошее слово, крепкое, я много лет им жил. Только теперь оно находилось передо мной, а я на него просто смотрел. Кто же смотрит?

Следом пришёл Дима, мое лицо в прошлом. Сижу на подножке пожарной машины с маской на коленях, руки трясутся. Это был тот Дима, который за ребёнком не полез. Я смотрел на него и думал, что мог бы им быть. В каком-то смысле я им и был.

Потом пришло «сын Арвальда», и вместе с ним свежий узел в темноте, который светился резко и носил отцовское лицо. Здесь я задержался дольше всего. Внутри что-то шевельнулось, хотелось потянуться туда и спросить, помнит ли он. Я посмотрел и на это желание. Оно было тёплое и тихое. Когда я перестал его трогать, оно ушло.

Пришло и «тот, кто должен отомстить за Бухту» — пришло такое тяжёлое чувство, пахнущее гарью, и следом за ним Щепка, который вздрагивает от треска полена. Это я тоже разглядел. Прогонять я не стал ни одну мысль. Все они побылит передо мной и ушли, каждая была моя, и всё-таки я на них смотрел.

Сколько так прошло, не знаю. Сердце стучало медленно, дыхание вроде было, а вроде его и не было, а в какой-то момент я вообще перестал понимать, где кончается тишина и начинается мой собственный стук.

Первым почувствовал камень под собой.

Молчальня ушла в скалу на семь ярусов. Четвёртый, по моим прикидкам, лежал метрах в тридцати под Круглой площадью, под ним было ещё столько же, а дальше начиналась сама гора, на которой стоит Соль-Арк. Оттуда, из-под всех ярусов, поднималось что-то тихое. Это была Земля, глубже и старше той, что я столько лет тянул из угля и руды «Дыханием Жизни», она никуда не торопилась. Звать её я не звал, она просто пришла сама.

Она вошла в меня там, где тело касалось камня, у основания позвоночника. Там что-то встало на место. По-другому я сказать не могу: вот был пустой разъём, а теперь в нём появилось что-то тёплое и тяжёлое.

Потом сила пошла вверх.

Нижний Котёл откликнулся первым. Он и прежде был резервуаром, местом, куда я годами сбрасывал злость, лишний жар и чужую Ци, а теперь легко провернулся и пропустил поток сквозь себя, ничего не задержав. От Котла сила поднялась к солнечному сплетению, туда, где был Очаг Равновесия. Раньше я разводил стихии там по разным рукам, огонь в одну, лёд в другую, чтобы не сцепились. Теперь разводить было нечего.

Чем выше она шла, тем ровнее и тоньше становилась. Я вспомнил, как тянул медь на проводник для Виго: проволоку протаскиваешь через волочильную доску, каждое следующее отверстие на волос уже прежнего, и с каждым разом она выходит длиннее и чище. С позвоночником происходило то же самое, только не тянул никто.

В середине груди поток пошёл свободно — именно там у Костного Очага, в видении у Ядра сидел жгут, который столько лет был сжат, что пальцы перестали это чувствовать. Теперь там пусто и просторно, а сила прошла через это место легко.

У основания шеи когда-то стояла заслонка «Замкнутого горна». Я по привычке ждал, что поток в неё упрётся. Он прошёл и там, а заслонка, кажется, сама открылась ему навстречу.

Во лбу посветлело. Там у меня жило Зрение Творца, которым я разглядывал металл, а теперь оно ничего не разглядывало. Оно просто было открыто.

Струна дошла до макушки, вышла наверх и ушла дальше, сквозь три яруса над камерой, где находился Серый Дом, но камень над головой ей не мешал.

Семь ярусов вниз и семь узлов вверх. Я заметил это и тут же забыл.

Потом зашевелилось то, что я звал кругом стихий. Первым сдвинулся Огонь, тот, что вышел из меня ещё в Оплоте, за ним Земля из Подземной Кузни, а потом Лёд с Кислотой. Стихии сползали с привычных мест и одна за другой ложились на эту струну, каждая на свою высоту. Туда же легли Металл и Ветер, которые я забрал на кладбищенской дороге и которые с тех пор скреблись во мне. Я поискал на них место, где чужое пришито к моему, но его не нашёл. Это была просто Ци.