Дольше всего я искал дыру. С того момента, когда Система показала разомкнутый круг, я чувствовал на месте Воды пустоту, которую язык всё время трогает. Я искал её внимательно, на каждом кольце по очереди, но её не было.

Но не было и страстного желания, чтоб она там была.

Дырой оказались пальцы, которые я так долго держал сжатыми, что сам принял их за пустоту. Разжались они ещё у чаши, в ту секунду, когда я понял, кто видит, а тут, в темноте, я просто это увидел.

Где-то справа по стене сползла капля. Слышать я её не мог, звук здесь умирал, едва родившись, но чувствовал, как она медленно ползёт по пористому камню, собирая по дороге влагу. Ци во мне чуть повернулась ей навстречу и успокоилась. Звать её я не звал. Капля пришла сама и тихо влилась в круг.

Я сидел, и было удивительно хорошо. Тело и то, что смотрело на тело, впервые оказались одним. У прошлого меня такого не было никогда, у Кая тоже.

И тут я поймал себя на том, что жду.

Сам того не заметив, я ждал строку, где годами бежали голубоватые буквы, я ждал рамку и надпись, которая бы объяснила что со мной сейчас происходит, а под ней, может, совет, что делать дальше. Темнота у края зрения так и осталась темнотой.

Я засмеялся и чувствовал, как смех трясёт меня изнутри, да как по щекам текут тёплые слёзы. Смеялся долго. Сколько лет я ждал от неё разрешения на каждый шаг? Сколько раз спрашивал «анализ», прежде чем взять в руки собственный молот? И вот случилось самое большое, что могло со мной случиться.

Если на свете есть то, что старые книги называют Пробуждением, или даже то, до чего за четыре века дошли трое, то оно выглядит вот так. Сидит на камне в темноте четвёртого яруса и радуется, просто потому что есть. Ему не надо, чтобы открыли дверь. Ему вообще ничего не надо, и от этого так легко, что хочется смеяться снова.

Потом мне захотелось посмотреть, где я сижу. Захотелось по-детски, и я ничего для этого не сделал, просто позволил.

Камера начала светиться.

Свет шёл отовсюду и из меня. Белый, тот самый, что прошёл сквозь всё в конце видения у Ядра, только теперь тихий. Я впервые увидел, где сижу. Камень оказался серым, весь в мелких ямках, а справа на нём темнел влажный след, по которому сползла капля. Свинцовая дверь матово блестела. Под потолком, в узкой щели воздуховода, свет терялся и уходил наверх.

Вместе со светом пришёл звук, это само тело звучало: из груди и из каждой кости шёл низкий тон на краю слуха. Тянулся он очень долго.

В Молчальне стало светло, и она звучала.

Я сидел посреди неё, смотрел на свет и улыбался. Сколько ещё так сидеть, мне было совершенно всё равно.

Вейт шёл так быстро, как только позволяли приличия. По Солнечному Крылу за полночь никто не бегает, а тот, кто побежит, запомнится всем, кто не спит.

Весть ему принёс истопник при сушильнях Белых Ступ. Этого человека Тропы кормили третий год, а пригодился он впервые. Истопник видел, как служка Ольха пролетел босым через двор к спуску в холодную камеру. Видел, как через четверть часа двое Серых Плащей вывели оттуда северного кузнеца, держа под локти, да как сам кузнец шёл ровно и смотрел так, будто его вели на прогулку. Служка на бегу крикнул стражникам у спуска, что помощник алхимика считал по часам, а государь вздохнул и больше не вдохнул. Это истопник тоже слышал. А потом из-под земли поднялся мастер Наплав, злой, на весь двор ругал кузнеца своим ученикам. Истопник стоял у поленницы и запомнил каждое слово.

Зимний Дом молчал. Колокол не бил, окна опочивальни светились так же, как каждую ночь. Значит, у Солнечного Крыла был, может быть, час, а может, и меньше. Значит, Вейт пришёл первым.

Принц не спал. Из-под двери малой гостиной пробивался свет, а слуга у порога, увидев Вейта, отступил так поспешно, что задел плечом косяк.

Эймонд полулежал в кресле у камина в распахнутом шёлковом халате, с томиком поэтов на колене. Графин рядом был наполовину пуст. Когда дверь открылась, он поднял голову, и Вейт увидел, что глаза у него воспалённые и злые. Принц видно просто не мог уснуть, и вино ему в этом не помогало.

— Вейт? — Эймонд поморщился. — В такой час? Per favore, только не говорите, что Кресс опять…

Вейт прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и сел напротив, не дожидаясь приказа. За два года, что он служил принцу, такого не случалось ни разу. Эймонд это видно тоже заметил. Томик соскользнул у него с колена, он не стал его поднимать.

— Государь умер, ваше высочество, — сказал Вейт. — Около часа назад. В Зимнем Доме ещё не объявляли.

Принц долго молчал. Вейт смотрел на его руки: пальцы на подлокотнике сперва сжались, потом медленно разжались.

— Умер, — повторил Эймонд. — Дядя.

— Да.

— Это он? — Принц подался вперёд, голос сорвался. — Кузнец? Он уже это сделал? Так быстро? Как, caro, как он сумел, его же только сегодня…

— Нет, ваше высочество.

Вейт сказал это тихо, и принц осёкся.

— Кузнец здесь ни при чём. В тот час, когда государь отошёл, он был под Белыми Ступами, при Ядре. С ним были Ольх, северный алхимик, мастер Наплав и сам Хранитель Короны. Лучших свидетелей ему не нашлось бы во всём Соль-Арке.

— Тогда как?..

— Сердце, надо полагать. У ложа сидел помощник алхимика, он считал вдохи по часам. Государь вздохнул и больше не вдохнул. О яде никто не кричал, а при ложе сидели люди Ольха, так что искать его, думаю, не станут. В Зимнем Доме у меня глаз нет, ваше высочество, вы знаете, поэтому больше сказать не могу.

Эймонд откинулся в кресле и уставился на него.

— А кузнец?

— Кузнец, ваше высочество, отказался от работы.

— Что значит отказался?

— Мастер Наплав, когда поднялся из камеры, ругал его на весь двор, а мой человек стоял рядом. Наплав кузнеца не любит, поэтому словам его я верю наполовину, но такого он бы не выдумал. Кузнец показал Ольху, как продлить Ядру жизнь хотя бы на несколько дней, а потом сказал, что работа эта не для него. И ещё сказал вслух, при Хранителе Короны, что не желает государю жить ещё двести лет. Мариус потребовал Молчальни. А потом прибежал служка.

Вейт помолчал.

— Его увели Серые Плащи. Шёл он сам, сопротивляться не стал. Куда водят Серые Плащи, объяснять, думаю, не нужно. Сейчас он уже в Молчальне.

Принц ещё мгновение смотрел на него. Потом что-то у него в лице дрогнуло, уголок рта пополз вверх, и он звонко рассмеялся, запрокинув голову на спинку кресла.

— Ну и пусть сидит! — выговорил он сквозь смех. — Пусть сидит, Вейт! Basta! Святые Строители, да он мне сделал больше, чем если бы… — Он махнул рукой и не договорил. — Пусть сидит.

Смех оборвался сам. Эймонд зажал рот ладонью и испуганно скосил глаза на дверь, где за створкой стоял слуга. Несколько секунд он сидел так, не шевелясь, и Вейт видел, как у него ходит кадык. Потом принц отнял руку от лица и проговорил совсем тихо:

— Я засмеялся. Дядя умер, а я засмеялся.

— Заметил, ваше высочество. Улыбаться будете после девятого дня. До тех пор вы скорбите.

Эймонд кивнул, потом ещё раз, будто запоминал. Потянулся к графину. Вейт мягко отодвинул графин на край стола, подальше от его руки.

— И это тоже после девятого дня.

— Вы невыносимы, — сказал принц. В голосе у него не было ни капли обиды. — Говорите. Я слушаю. Видите, я слушаю.

Нога у него под столом стояла спокойно и не дергалась. За месяцы, что Вейт ходил к нему на балкон, это случилось впервые.

— Ночь Пустого Трона, ваше высочество, — сказал Вейт. — От смерти государя до коронации девять дней траура. Венец и печать хранит Хранитель Короны, город держит лорд-протектор. На третий день соберётся Совет Домов. Он подтвердит вас наследником, и подтвердит наверняка, другого законного наследника нет. Но если Совет сочтёт вас неспособным, он может посадить над вами регентов. Грифоны и Железный Кулак этим и пригрозят. Корвин Дюваль, полагаю, уже пишет речь.

— Регентов, — повторил Эймонд, и лицо у него сразу заострилось. — Надо мной.